Он и не сомневался сначала, что так все и было, но странно, что голова не болела и не мутило, как с похмелья.

И кстати, подумал, что зря напился до бесчувствия, надо беречь сердце, ведь вон какой уже приступ был – с остановкой. Хорошо, что не умер, выдержал…

– Ксана! – позвал Тарас Опанасович. – Я проснулся. Похмелиться дай.

В квартире стояла благостная тишина, время было предвечернее, сквозняк баловал с занавесками. Вроде бы все знакомое, привычное – родная хата, но как будто бы все обновилось, засверкало, раскрасилось, словно после черно-белого кино цветное включили. Самое интересное – выпить совсем не тянет, и хоть легкий синдром наблюдается, но раньше было всегда значительно хуже.

И как-то тревожно стало, потому он и попросил рюмку – чтобы вернуть реальность.

– Доча? Ты не бойся. Один лафитничек горилки… Для сердца, а?

«Ох сейчас начнет ругаться!» – подумал с привычным для похмельного человека озорством.

Вместо нее на пороге спальни показался почему-то телохранитель Гуменника, человек, прямо сказать, наглый, дерзкий даже с самим батькой, а когда того нет рядом, и вовсе превращающийся в пана. Кажется, он был поляком и фамилию носил соответствующую – Лях, но, подражая шефу, тоже брил голову и оставлял длинный, завернутый за ухо черный курчавый оселедец. Кроме того, что Лях сторожил тело представителя президента, он состоял при нем советником, личным политическим аналитиком, а если возникала нужда выступить на двух митингах сразу, то еще и оратором – за что его за глаза звали Геббельсом.

На подносе стоял заказанный лафитничек, но не прозрачной горилки, а чайного цвета коньяку…

Вот тут у головы опять чуть сердце не остановилось. Да что же это?

Он сделал попытку встать, но был остановлен.

– Лежи, Тарас Опанасович, – незнакомым, услужливым голосом сказал Геббельс. – И вот, прими рюмочку.

Сначала у Дременко возникла мысль, что это продолжение сна, ибо в реальности такого быть не могло – потому все и сияет кругом, и Лях как прислуга. Тарас Опанасович не любил коньяк, но во сне не выбирают, тем паче кичливый телохранитель подает. Выпил и не почувствовал ожидаемой неприятной дубильной вяжущей жгучести – словно бальзам прокатился по горлу и враз согрел сердце. Еще подумалось: при случае надо у бабки Совы спросить, к чему это, если во сне пьешь коньяк.

– Это настоящий французский, – пояснил Лях. – Полувековой выдержки. Из личных погребов батьки.

Дременко мог бы поверить в сон про то, как стоял на трибуне партсъезда, но происходящее совсем не походило на фантазии спящего разума, и тогда он догадался, что умер. И все зримое им сейчас это и есть тот свет, и уж точно не ад. Причем все устроено здесь, как в Братково, только красиво, справедливо и будто вывернуто наизнанку.