Она теперь могла и роженицам помогать, и простые хвори лечить, и яйцом выкатывать тех, на кого глаз дурной посмотрел. Вот только люди побаивались ее, никто так и не пришел, а ведь давненько они с Вереском на околице этой деревни поселились.

– После мора дурная слава ведающих матерей преследует, – сказал Вереск, утирая пот со лба.

– Так мор вештицы наслали, а не ведающие!

– Откуда людям знать об этом? И ведь не объяснишь им никак.

Болезнь успела выкосить несколько деревень: сбежавшие из царского стана люди разнесли заразу. По сей день с подозрением сосед на соседа косился, все боялись неведомой хвори.

– Подождем. Может, поймут, что я зла им не желаю, – пробормотала Ярина.

– В одном вештицы были правы, – вдруг сказал Вереск, посерьезнев. – Если случится что, сразу на тебя деревенские подумают. Может, к лучшему даже, что они стараются подальше держаться.

– И что, мне всю жизнь одной быть?

Воткнув лопату в землю, Вереск подошел к Ярине и обнял ее. Эти объятия были нежны, бережны: он касался ее так осторожно, словно она была хрупкой чашей, которая могла расколоться от грубого прикосновения.

– Столько бед с тобой произошло, а ты все к людям тянешься, – тихо сказал он, качая рогатой головой. – Доброе твое сердце.

– Было бы доброе, я не убила бы Станислава.

Эти слова отдавали горечью. Ярина поморщилась, в носу защипало. Она знала, что Станислав убил девицу, да не просто убил, еще и скрыть злодеяние попытался. Но не могла забыть, как его кровь по руке стекала, как во всем теле тяжелые удары его умирающего сердца отдавались.

– Заслужил, – заупрямился Вереск.

– Не мне решать, кто чего заслуживает. – Ярина ему в упрямстве не уступала. – Все равно я виновата. И сердце я украла, и вештицам доверилась, и Станислава…

Вереск так ее обнял, что дыхание перехватило. Он молча прижимал ее к груди, но Ярина чувствовала, что слова из него вот-вот вырвутся.

– Мы должны прощать юных и глупых, – тихо сказал Вереск. – Нельзя свой век прожить и бед не натворить, нельзя в Навь уйти, следов за собой не оставив. Вот что скажу: то, что впереди, всегда важнее того, что позади осталось.

Ярина разревелась, вцепившись в меховую жилетку, а Вереск все гладил ее по волосам, шептал что-то, вот только слов она не разбирала.

– Как же так вышло, что на моем пути самым человечным оказался черт? – шмыгая носом, спросила она.

– Агриппе спасибо скажи. Если бы не она… – вздохнул Вереск. – Хорошо, что она была.

– А я ведь действительно неблагодарная. Ты был прав, когда бранил меня! Не заботилась о бабке, не вспоминала о ней, а ходила только затем, чтобы всем показать, какая я смелая и ответственная!

– Юная, – Вереск коснулся ее волос губами, – и глупая.