— Хотел обсудить с твоим отцом нашу встречу с боевыми товарищами.

События, развернувшиеся в квартире несколькими минутами ранее, вновь резво вспыхивают в памяти, заставляя тяжело вздохнуть, и вот я снова чувствую на себе руки Егора вместе с его молчаливой поддержкой. Сжимаю зубы, потому что надоело распускать нюни — даже Яна вела себя сдержаннее, а ведь мы всегда одинаково на всё реагировали!

Ну или мне так было проще принимать собственную слабость…

— У нас тут сегодня развернулась драма, достойная пера Тургенева, — вздыхаю.

Но углубляться в подробности не собираюсь: неважно, насколько хорошо я успела узнать Демьяна, и что он — друг отца; такие вещи касаются только членов моей семьи и парня, стоящего позади и не сводящего подозрительного взгляда со Стрельцова.

Однако голос неожиданного гостя, видимо, услышал и отец, потому как уже через минуту он пожимал руку друга, но без особого энтузиазма — практически на автомате, натренированным за долгие годы дружбы движением. Они оба скрываются на кухне, даже не потрудившись прикрыть за собой дверь, и о чём-то в полголоса беседуют. Я прислоняюсь спиной к груди Егора, который прячет меня в надёжном кольце своих рук, и утыкаюсь носом в его щёку.

— Будущий муж, значит… — фыркаю. — Не знала, что ты такой ревнивый.

— Ты даже не представляешь, насколько, — подтверждает он, целуя меня в лоб. — Но вообще-то я не шутил.

Замираю настолько резко, что, кажется, даже мыслительный процесс в голове немного подтормаживает. Разворачиваюсь в его руках, и, должно быть, на моём вытянувшемся лице отражается гораздо больше эмоций, чем человек в принципе может испытывать, потому что Егор громко и заразительно хохочет.

— У тебя такое лицо, будто я попросил тебя сплясать на раскалённых углях, — он ерошит пальцами мои и так спутанные волосы. — Мне казалось, что все девчонки только и мечтают, как бы окольцевать какого-нибудь бедолагу.

Теперь смеюсь уже я.

— Ты самый тот бедолага, ага, — выразительно осматриваю его целеустремлённый вид, приправленный шикарным телом, сногсшибательным обаянием и невообразимым шармом. Складываю руки на груди. — Между прочим, это ты ляпнул про мужа, я тебя за язык не тянула."

"— Всё верно, ты тянешь меня за кое-что другое.

Он вдруг становится таким серьёзным, когда берёт мою правую руку и прижимает её к своей груди — там, где бьётся сердце; под моей ладонью оно стучит совсем не ровно и спокойно, а так, будто он только что пробежал стометровку на время. Не замечаю, как учащается моё дыхание, а пульс подстраивается под сердце Корсакова, но когда он прикладывает свою ладонь к моей груди, наши сердца уже бьются в унисон, напоминая работу шестерёнок в давно отлаженном механизме.