На вызовы по радио ответа нет, стрелять в направлении поезда фюрера боже упаси, и что произошло, толком непонятно! Нет, могли бы фрицы и десант высадить и по мосту пустить – но то ли решили, что так быстрее, то ли понадеялись, что это обычное крушение, диверсантам проще было бы мост взорвать, – но сунулись на мост, на скорости. А там полтонны тротила под опорами – и Кравченко не зевал. Выживших быть не могло, когда все это с двадцати метров в овраг с разгона рухнуло!"

"А стрельбу слева, с северо-востока, мы услышали чуть позже. Это концевой поезд охраны чуть отстал, и теперь его расстреливали самоходки. Как Роммель после будет это объяснять – не наши проблемы.

Из одного из соседних вагонов наши вытащили очень толстого фрица – ну совсем как Геринг, может все же он? – в бессознательном состоянии, до машины его переть пришлось вшестером. Фриц был явно в немалых чинах, судя по мундиру, и в сопровождении адъютанта, пострадавшего относительно мало (оказал сопротивление и был побит и помят). Больше в поезде живых не осталось – еще нескольких раненых, не показавшихся нам ценными. Мы добили, а по неосмотренным вагонам отработали из «рысей», и хорошо же горело! Неиспользованные мины подорвали – восстанавливать путь – это тоже проблема фрицев. Хотя радиовзрывателей было жалко – но после такого еще и снимать мины, поставленные на неизвлекаемость? Прочтите у Федорова, что это за процедура!

Вызывало опасение, выпустят ли нас немцы. Нет, в обусловленной «точке выхода» нормально обменялись пароль-отзыв, после чего в сопровождении фельджандармов продолжили путь. В Тальхайме нас встречали все те же: сам Роммель, Рудински и еще какой-то штатский. Нас вежливо попросили (не приказали) показать пленных. Осмотром остались довольны – причем Гитлер пришел в дикую ярость и стал орать:

– Предатели, продали русским меня и отдали Германию азиатским ордам!

Роммель же ответил что-то типа:

– Я служу не вам лично, а Германии, и я решил, что так будет лучше для нее.

После было – путь до аэродрома, погрузка, взлет. В самолете я вырубился, и проснулся, уже когда мы садились. Помню толпу энкавэдэшников, которым мы сдали наших пленных. И встречавших нас Большакова с московским куратором, чью фамилию я так и не мог вспомнить. А потом было самое муторное – написание подробного отчета.

Толстяк действительно оказался Герингом. Вот любопытно, это байка или правда, что он был знаком со шведкой Астрид Линдгрен, и она приписала своему Карлсону «некоторые черты от одного пилота прошлой Великой войны» и его же характерные фразочки вроде «я в меру упитанный мужчина в самом расцвете лет» и «пустяк, дело житейское»? Читал я когда-то о том в инете.