Конечно, выход был и довольно простой: отыскать местное Управление ФСБ, показать удостоверение и взять машину. Не откажут, и вопросов задавать не будут, но могут доложить по команде, что такой-то полковник выезжал в район Горицкого Стеклозавода, и в результате засветят не только самовольную отлучку, а еще и особые отношения с Липовым, который выдавал документы прикрытия.

Надежды взять машину на два дня практически не оставалось, и Самохин начал просить водителей, чтоб отвезли хотя бы в один конец — как будет выбираться назад, он пока что и представления не имел, а обратный билет на самолет уже лежал в кармане.

Но и такой вариант таксистами отвергался, мол, на ночь глядя забираться в такую глушь, себе дороже будет, и предлагали подбросить только до райцентра.

Пока он раздумывал, ехать ли с пересадками, кто-то осторожно постучал по плечу. Самохин обернулся и увидел нищих — мужчину и женщину, худосочных, как подростки, и потому неопределенного возраста, однако назвать стариками их было трудно.

Оба в темном, длиннополом тряпье, но не в рваном, а в многослойном, несмотря на жару, одетом друг на друга, и все равно у них был вид зябнущих.

Серые и длинные волосы нищего были собраны в косичку, впалую грудь перечеркивала лямка классической сумы, висящей на животе, однако руку протягивала только его спутница — он безучастно стоял рядом с низко опущенной головой.

Эту пару нищих Самохин заметил еще в аэропорту, когда ловил такси: они так же стояли неподвижно и молча, с одной на двоих протянутой рукой и стыдливо, скорбно опущенными головами, как изваяния, чем и притягивали взгляд.

Они совсем не походили на тех суетливых, ноющих и обставленных плакатами попрошаек, что побирались на московских улицах и в подземных переходах.

Самохин никогда не подавал нищим, а тут, скорее всего, от подступающего отчаяния и от тайного желания хоть как-нибудь сдобрить судьбу, достал мелочь и положил в скрюченную ладошку.

И непроизвольно вздрогнув, отдернул руку, словно прикоснувшись к оголенному проводу, потому что нищенка на мгновение подняла опущенный взор оба и в тот же час они побрели вдоль вокзальной площади.

Он никогда не смотрел в глаза нищим, некая защитная реакция будто бы запрещала задерживать внимание и вглядываться в них. И дело было не в брезгливости или презрении; точно так же люди стараются не смотреть в глаза бродячим собакам, дикому зверю или умирающему человеку. Сиюминутный, пронизывающий взгляд этой женщины как-то сразу разбудил воображение и мысли, вызывав непонятный озноб и ощущение, будто только что ему заглянули в душу.

И душа словно оцепенела.