В церкви мы поздоровались: «Привет!» – «Привет!» – и разошлись в разные стороны. Нино поплелся за сестрой и Альфонсо, а меня крепко подхватил под руку Антонио, но я вывернулась и поспешила присоединиться к группке, состоявшей из Ады, Мелины, Паскуале, Кармелы и Энцо. Молодожены с фотографом и его помощником усаживались в большую белую машину – они ехали фотографироваться в Парк памяти, – а я забеспокоилась, как бы мать Антонио не узнала Нино, который все-таки был немного похож на Донато. Но волновалась я зря. Мать Лилы, Нунция, подхватила Мелину, вместе с Адой и младшими детьми усадила с собой в машину и увезла.

На самом деле Нино не узнал никто, даже Джильола, даже Кармела, даже Энцо. Не узнали они и Маризу, хотя на лицо она с детства почти не изменилась. Одним словом, оба Сарраторе пока оставались незамеченными. Антонио отвел меня, Кармелу и Энцо к старому автомобилю Паскуале. Мы уже трогались, когда я вспомнила о своих родителях: «Надеюсь, о них кто-нибудь позаботился?» Энцо ответил, что видел их в чьей-то машине. Напоследок я успела бросить взгляд на Нино, все еще с растерянным видом стоявшего на паперти рядом с увлеченно болтавшими Альфонсо и Маризой.

Мне стало не по себе. Антонио, чуткий к любым переменам моего настроения, прошептал мне на ухо:

– Что случилось?

– Ничего.

– Ты чем-то расстроена?

– Нет.

Кармела засмеялась:

– Она расстроена тем, что Лина замужем. Она тоже замуж хочет.

– А ты что, не хочешь замуж? – осведомился Энцо.

– Будь моя воля, я бы хоть завтра.

– А за кого?

– Мне виднее за кого.

– Помолчи, – сказал Паскуале. – Кому ты нужна?

Мы ехали вниз, к Морской улице, Паскуале изо всех сил жал на акселератор. Антонио так отладил его машину, что теперь он несся на ней как на гоночной, не обращая внимания на камни и выбоины разбитой дороги. Он быстро догнал опередившую нас кавалькаду и начал по одной обходить другие автомобили: сначала прижимался к каждому из них чуть ли не впритык, оставляя зазор в считаные сантиметры, а потом, резко вывернув руль, вырывался вперед. Мы, девчонки, визжали от страха, крича, чтобы он прекратил, но он только посмеивался и поддавал газу. Антонио с Энцо хранили невозмутимость, но, когда Паскуале вплотную приближался к очередной машине, открывали окошко и отпускали в адрес медлительного водителя тяжеловесные и оскорбительные шутки.

Во время этой поездки к виа Орацио я чувствовала себя несчастной иностранкой, попавшей в чужую среду. Я выросла с этими ребятами, считала их поведение нормальным, а их грубый язык своим. Но на протяжении шести последних лет я ежедневно шла по пути, о котором они даже не догадывались и на котором добилась настоящих успехов.