42

Полина

Я просыпаюсь в мокром поту. Встаю, прислушиваюсь к радио-няне: тихо. Смотрю на часы – пять утра. Поднимаюсь с постели, надеваю линзы, брюки, рубашку, выхожу в коридор и бреду в ванную.

В доме тихо.

Я вспоминаю те дни, когда бродила здесь с огромным животом, мечтая, что скоро обниму своего сына. Вспоминаю, как пекла печенье, как сидела в саду под раскидистой яблоней, как читала книги и старалась не думать о том, что ношу ребёнка, не зная, кто его отец.

Мне было до такой степени стыдно перед Виком, перед собой и перед всеми, кто нас окружал, что моя беременность и не могла протекать нормально. Я словно носила в себе бомбу с часовым механизмом. Представляла, как мой сын родится, и Вик всё поймёт.

Они с Марком слишком разные, чтобы можно было хоть чуточку сомневаться. Я думала, что Воскресенский вышвырнет меня с младенцем из дома сразу, как увидит его.

Я встаю под струи воды и закрываю глаза.

Вспоминаю роды. Тот момент, когда мне показали моего ребёнка. В маленьком, красном, заплывшем комочке трудно было не узнать черты Загорского: я сразу узнала. И его нос, и губы. И только потом, в палате, когда отёчность с лица Ярика сошла, я поняла, что черты Марка ещё не так очевидны. Мой сын был похож и на меня, и на тысячи других младенцев: губки бантиком, светлые волосы, пока ещё светлые глазки.

Я отметала в тот момент любые мысли о своей обречённости. Старалась не думать о том, что спустя год их схожесть с Загорским станет для всех очевидной, а спустя десяток лет – несомненной. Стоило мне только подумать о той блондинке, которую я застала в его квартире, как понимание того, что я ему не нужна, выходило на первый план.

Я делаю воду горячее и вспоминаю тот момент, когда Вик в первый и последний раз посмотрел на ребёнка."

"Трудно сейчас сказать, понял он, или нет. Скорее всего, не понял. Но я тогда выдохнула. Эгоистично, подло, облегченно выдохнула, радуясь тому, что повешу на шею супруга чужого малыша. Мне тогда трудно было соображать трезво, я просто искала очередную отсрочку для приближающейся беды.

Я выхожу из ванной, бросаю взгляд в зеркало.

Шрам на груди напоминает о пуле, которую всадил в меня отец моего ребёнка. Я кутаюсь в полотенце и думаю о том, что моё разоблачение уже не за горами. Нужно действовать, нужно хвататься за любую возможность, нужно бежать.

- Марк Григорьевич! – Останавливаю я Загорского, когда он спускается в столовую, чтобы выпить кофе перед поездкой в офис.

- Да? – Оборачивается он.

- Доброе утро. – Выдавливаю я, прижимая его сына к груди.

- Доброе. – Мужчина тянет руки и забирает у меня Ярослава. – Кто это тут у нас?

Он кружит его, щекочет носом, целует ручки, и малыш издаёт бурлящие, визгливые звуки. Меня буквально парализует от этого зрелища.