Я услышала, как удаляются его шаги, нащупала дрожащей рукой засов, отворила дверь и тихо пискнула:

- Марк…

Видела только, как он обернулся, изменился в лице и быстро метнулся ко мне. Этих пары секунд хватило, чтобы рухнуть не на пол, а ему на руки."

"Загорский всё что-то говорил, говорил, пока вёз меня в больницу. Что-то причитал. Орал в трубку на кого-то. А перед моими глазами мелькали огни домов, витрин, маячил белый диск луны, и я всё думала: «Зачем же он так медленно едет? Ведь нужно спасти моего малыша!» Кусала губы до крови и крепко вцеплялась в кожаную обивку сидения.

Когда автомобиль затормозил у больницы, я уже ничего не соображала от боли. Марк матерился на персонал клиники, вытаскивая меня из салона. Я слышала, как он шептал, что всё будет хорошо, и держалась за эти его обещания изо всех сил. Терпела и старалась оставаться в сознании. Было очень мокро, холодно, и низ живота буквально выламывало от боли.

Кажется, оказавшись в большом белом зале, я просила застрелить меня, чтобы больше не мучиться, но кто-то из медиков заверил, что это не лучший вариант. Потом они окружили меня, долго совещались и заставляли тужиться, а я пыталась что-то говорить в ответ, вкладывала все последние силы в бесплодные попытки вытолкнуть ребёнка, а потом… все звуки исчезли.

Я испугалась: почему такая тишина? Я умерла? Мне так легко, и боль словно ушла куда-то.

И в этот момент тишину разорвал громкий детский крик.

- Поздравляем, у вас сын. – Раздался голос врача.

И через пару секунд я увидела смешное, отёкшее, сморщенное лицо своего малыша. И мой мир стал совершенно другим.

35

- Ну, как? – Спрашиваю я, оборачиваясь, когда Александр Фёдорович выходит на веранду.

Я часто сижу здесь вечерами.

От реки тянет влагой и прохладой, а в верхушках деревьев гулко шумит ветер. Природа в это время года совсем не ласкова, но меня подкупает её суровость. Я чувствую себя такой же: циничной, злой, беспощадной. И безумно одинокой.

Иногда курю, чтобы успокоиться. И, прищурившись, смотрю, как поток воздуха подхватывает дым и уносит в темно-синее небо. Я не чувствую себя здесь, как дома. Этот домишко, стоящий обособленно, лишь конура, в которую мне пришлось временно забиться, чтобы дать затянуться кровоточащим ранам.

Я здесь, чтобы выждать, чтобы выжить, а потом нанести решающий удар.

У меня больше нет дома, меня самой больше нет.

Я сворачиваюсь клубком в кресле и подтягиваю ноги к животу, чтобы согреться. Первые месяцы у меня не получалось расслабиться. Я сидела на этой веранде, вся в бинтах, глядя вдаль, и всё ждала, что на подъездной дорожке появится автомобиль Загорского. Боялась, что он придёт за мной. Боялась, что он заявится к дяде Саше и, точно зверь, учует мой запах. Найдёт и растерзает.