– Тогда почему ничего не делаешь? Считай, что это приказ.

Я послушно киваю, но у меня сжимает горло от мысли, что Майлз ринется в дом, где засел убийца. Конечно, он здоровяк, он несокрушим, раньше у меня не было причин за него беспокоиться. Зато теперь есть. Не вполне уверена, что смогу уехать и дать ему подставиться под пулю.

– Тейлор!

Я не смогу солгать. Да, это был бы самый удобный способ убедить его, что можно перестать за меня волноваться и делать свое дело, но я ненавижу вранье. И не совру.

– Я уеду на другой конец квартала. – Я тянусь к нему и целую его в губы. От адреналина я не говорю, а пищу: – Подальше от дома.

– Молодец. – Он тоже меня целует, даже два раза, и, судя по виду, хочет сказать еще что-то. Но вместо этого с ругательством вылезает из машины и стучит костяшками пальцев по крыше. – Садись за руль, Тейлор.

– Сажусь. – Глаза у меня на мокром месте, руки дрожат, но когда Майлз исчезает вместе со своим пистолетом за углом дома, я трогаюсь с места и уезжаю. Дом Лайзы в зеркале заднего вида становится все меньше. У меня шум в ушах, резь в желудке. Господи, Господи! Не желаю и дальше совать нос в расследования убийств. Хватит с меня. Обойдется ли Майлз без меня? Вполне, он знает, что делает. Надежда на то, что мэра давно след простыл. Или мы неверно истолковали угрозу. Даже если Ронда Робинсон прячется внутри со смертельным оружием, я нисколько не сомневаюсь, что Майлз успеет всадить в нее пулю. Ведь так?

Нет, не так. Он – человек из плоти и крови.

Выжить ему и Лайзе поможет вовремя подоспевшая полиция, но, судя по сиренам, ей ехать еще милю-две. Помочь могу и я. Я могу сделать хоть что-то. Что твердили родители об испуге? Что это здоровое чувство? Вот именно. По их словам, любой реальный поступок поначалу внушает страх. Но только поначалу.

– Я обещала доехать до конца квартала, подальше от дома, – бормочу я себе под нос. Под знаком «стоп» я разворачиваюсь и еду обратно, к дому. – Но я не говорила, что там останусь.

Что сказали бы мои родители, если бы увидели меня сейчас? Целый час я занималась любовью в церковном вестибюле, а теперь еду по жилому кварталу к тому месту, где, возможно, совершается преступление, с мыслью помочь охотнику за головами, своему любовнику. Это шокировало бы даже их. Но меня, как ни странно, мало заботит сейчас мнение родителей. Мне не важно, сочтут ли они меня храброй, будут ли приятно удивлены моей сообразительностью. Сейчас мне важно только мое собственное отношение к собственным поступкам. Только моя совесть, только подсказки моей интуиции.

Я уже давно проявляю отвагу. Чтобы оценить, до какой степени, достаточно было просто перестать учитывать чужие определения отваги.