Чтобы когда ей сообщат о плачевном исходе операции — она не вздумала обо мне жалеть. Нахрен мне не нужны были все эти страдания, оплакивания.

До этого чертового дня.

Когда я смотрю на эти почти уже ненавистные, дрожащие темные ресницы и отчаянно хочу сжать её пальцы в своих и потребовать, чтобы она прекратила трястись.

Мне не нужны твои извинения, Цветочек. Вообще не нужны. Они были нужны мне вчера, когда от ярости было сложно дышать, когда хотелось обвинить всех и вся. Сейчас, остыв, я точно знаю, просить прощения тебе просто не за что. Я сам тебя довел. Твоя ошибка — моя ошибка.

На кой же черт я требую от Маргаритки, чтобы она посмотрела мне в глаза?

Хочу.

Люто хочу, и ничего с этим не сделать.

Нет. Все. Ждать нечего! Сломанный стебель дает о себе знать. Мой Цветочек не будет достаточно силен, чтобы распуститься для меня. Да и не захочет она…

Я отворачиваюсь и отхожу в сторону. Зубами тяну кончик шнурка на правой перчатке, пытаясь развязать узел. Тренировка не очень задалась, и сейчас мне нужен душ. Холодный. Очень-очень холодный.

А чего я хотел?

Я вчера на её глазах чуть не свернул шею Городецкому. С удовольствием бы это сделал, если бы она сама мне не помешала. А до этого — чуть не взял её силой, воспользовавшись удачным поводом. Сам запугал её аж до заикания, она даже лишнее слово при мне сказать боится.

А теперь…

Сам на неё бешусь. И не только на неё. На все. На время, что играет против меня. На гребаную глиому. На то, что я нихрена не успеваю, и на мудака Городецкого, решившего предать меня так не вовремя. На гребаную шнуровку, узел на которой не развязывается, благодаря моим манипуляциям, а только затягивается туже.

Крепкое ругательство, емко подходящее к этой ситуации, не удерживается на моем языке.

— Можно, я помогу?

Удивительное рядом — Маргаритка не только не свалила с глаз моих, но и сейчас отмирает и оказывается рядом, касаясь руками чертовой перчатки.

Что ты, раздери тебя дьявол, сейчас творишь, Цветочек?! Издеваешься?

Я впиваюсь глазами в её лицо — точнее в видимую мне щеку.

Издевается. Сама того не знает, но издевается — самым изощренным образом. Потому что более-менее пристойных в мыслей в моей голове только две.

Эта чертова лань даже краснеет сексуально.

И нужно, чтобы кто-то законом запретил ей кусать губу.

Я ощущаю свою голову литой, готовой взорваться бомбой. И по длинному фитилю к детонатору быстро-быстро бежит огонек…

Тонкие пальцы быстро справляются со взбесившимся меня узлом. Ладони Маргаритки крепче стискиваются на перчатке.

— Можете вынимать, — она почти шепчет. А у меня от её шепота фитиль резко прогорает почти до самого конца.

Я тяну ладонь из перчатки и ощущаю, как горят пальцы.