Большой и сильный, мой пожарный укрыл меня своим телом, запечатал ладонью рот, не позволяя прорваться ни одному звуку, и начал медленно, но невероятно глубоко двигаться, бесконечно целуя, шепча, какая я красивая, как он меня хочет, и что нам обязательно нужно будет в спальню дополнительную шумоизоляцию. А еще лучше, дом, где будет отдельное наше крыло.

Потому что он хочет слышать, как я кричу.

Его шепот, его медленные сильные движения, его жадные быстрые поцелуи, его рука на моих губах… Это настолько выносило за грань, настолько сводило с ума, что я не выдержала долго. Не смогла просто.

Трясло меня сильно, глаза закатывались, живот сладко и мучительно сводило.

А мой пожарный не гасил огонь в этот раз. А лишь распалял сильнее и сильнее. А затем, стоило мне чуть-чуть отдышаться, еще раз. И еще. До полного изнеможения. Сладко и долго. Мучая и сводя с ума.

И вот теперь, за окном только начало светать, впереди был трудный день…

А у меня не было больше сил. Только на легкие ласки, потому что, несмотря на нашу долгую сладкую ночь, пальцы оторвать от него было физически невозможно. Больно.

Петр лежал, дыша размеренно и спокойно, и рассказывал мне, как сходил с ума в Москве, не понимая, что со мной не так, что с ним не так.

Как увидел уже здесь фото сына.

И точно решил, что сумасшедший. Ведь совершенно меня не помнил. И не понимал. Каким образом мой сын так похож на него.

И как вспоминал, все эти десять лет вспоминал малышку, с огромными глазами, спасшую его от погружения в бездну. И думал, была и она вообще, эта малышка?

И как искал, правда искал.

Но в больнице удачно сделали вид, что меня не было.

И дальше никто не стал копать.

И вот теперь про сына…

– Другой? – переспрашиваю я, теряясь в утренней неге.

Это моё самое лучшее утро в жизни. Самое лучшее.

– Да… Я был разбойником, а Данчик – очень рассудительный для своих лет, очень развитой. Я посмотрел программы, которые он делает для компьютера… Надо Игорехе показать. Думаю, ему нужно нажимать на математику. Он кем хочет стать?

– Догадайся, – усмехаюсь я, утыкаясь носом в его кожу, вдыхаю запах своего мужчины.

– Юристом?

– Нет, он хочет быть, как его отец. Пожарным.

– Малышка, черт… – Петр выдыхает, прижимает меня к себе, словно спрятать пытается, уберечь.

Снова. – Я так виноват… Ты простишь меня? За всё, что произошло. Простишь?

– Нечего прощать, – улыбаюсь я, осоловелая от счастья, пьяная от любви.

– Как же ты… одна.

– Да нормально я одна. Люди хорошие кругом оказались. Одна Ириска со своим позитивом меня так поддерживала, что до сих пор на плаву держусь и не думаю тонуть. В гости ходила, на праздники, даже на концерты и в кино, когда Богдан подрос. И потом, когда я работала, не могла Богданчика из сада забирать, со школы, она помогала… Выкрутилась, в общем.