Именно поэтому, после заключения Тартуского мирного договора власть не хотела обострять отношения с Кремлём и смотрела на действия агентов Москвы сквозь пальцы, правда, если они не угрожали интересам Эстонии.

Ардашев и Варнавская в сопровождении инспектора поднялись на второй этаж. В конце коридора со сводчатыми потолками стояли сбитые воедино стулья. Указав на них, полицейский скрылся за дверью. Было слышно, как он с кем-то разговаривал по телефону на русском языке. Минуты через три сыщик выскочил из кабинета и со словами «подождите меня здесь» понесся к выходу.

— Не стоит ждать ничего хорошего, — глядя в пол, грустно промолвила дама.

— Не расстраивайтесь, Анастасия Павловна. Допросят и отпустят.

— Надо же, вы запомнили, как меня зовут. Обычно с первого раза имя ранее незнакомого человека я забываю, если он мне не интересен.

— У меня это само собой получается. Отпечатывается в голове, как на «Ундервуде».

— А вы, Клим Пантелеевич, и в самом деле, частный сыщик?

— Да, — просто ответил Ардашев, словно не замечая, что новая знакомая сделала ему комплимент.

— Как Шерлок Холмс? — улыбнулась она.

— Куда мне до него! Он — гений, хоть и литературный персонаж.

Бывший присяжный поверенный вынул коробочку ландрина, открыл крышку и протянул даме:

— Прошу.

— Благодарю, вы очень любезны.

Тонкими, изящными пальцами, точно пинцетами, она взяла одну конфетку, которая тут же исчезла во рту.

— Вы расследуете убийства?

— В основном.

— Это, наверное, так интересно?

— Не очень. Я лишь стремлюсь к торжеству справедливости.

— Вот как? — задумчиво проговорила Варнавская и захлопала ресницами, точно обиженный ребёнок. — Я почему-то всегда считала, что следствие или суд устанавливают истину, то есть правду.

— Справедливость, Анастасия Павловна, поверьте, выше правды, потому что у каждого своя правда. Для этого и создан суд присяжных.

— Выше справедливости ничего нет?

— Милосердие — вершина человеческого благоразумия. Если бы все люди им обладали, то и преступников не было бы вовсе.

— А позволите, ещё один вопрос?

— Пожалуйста.

— Преступниками родятся, или становятся?"

"— И родятся, и становятся. Не секрет, что некоторые люди из-за врождённого слабоумия (душевнобольные к ним не относятся) просто не в состоянии понять, что хорошо, а что плохо. В их поведении превалирует не разумное, а животное начало. Инстинкты, то есть их собственные желания, у таких субъектов стоят на первом месте, а правила поведения в обществе либо на втором, либо вообще отсутствуют. Наиболее отпетые каторжане, как правило, способны на самые мерзкие и низкие поступки, о которых в приличном обществе даже стыдно говорить. А для них такое поведение — норма жизни.