А потом увожу, легко касаясь шеи. Ее грудь вздымается, глаза открыты, зрачки расширены, но она молчит. Хорошая девочка.

Но вот когда я отвожу стек и жестоко секу ее хлестким ударом по бедрам, она взвизгивает! И с такой обидой в голосе, будто здесь ей обещали одни пряники, без плетей.

Ухмыляюсь, глядя ей в глаза и продолжаю сечь. Резко, жгуче, одиночными ударами, глядя, как она извивается, стараясь увернуться, но у нее не выходит."

"– Еще? – Издевательски спрашиваю, когда делаю передышку.

Она тяжело дышит с закрытыми глазами и молчит. Вот только по щекам разливается лихорадочный румянец.

Девочка моя сладкая.

Склоняюсь над кроватью. Она открывает глаза, и я тону в боли, которая плещется в ее черных зрачках.

– Пожалеть тебя? – Спрашиваю.

Тихонько тяну прищепку на левом соске и очень, очень аккуратно ее снимаю.

Ксюша стонет, выгибаясь от боли и удовольствия.

Но вторую я сдергиваю резко! И, не дав ей даже сделать вздох, резко хлещу ладонью по освобожденному соску. А вырвавшийся крик ловлю ртом и жадно, жестко засасываю ее язык.

Мучай меня

Мама пару раз в детстве отлупила меня за какие-то провинности. Вроде было за что. Один раз я потеряла ключ от номера нашего отеля, когда мы были на отдыхе. Мне было лет шесть, мама тогда зарабатывала не очень много и впервые вырвалась за много лет в отпуск. Со мной, конечно, ребенку же надо на море, как она говорила.

Штраф за ключ был большой, маме пришлось покупать еще и сейф, чтобы прятать вещи, потому что неизвестно, кто теперь нашел бы этот ключ, и она была очень расстроена. А я не понимала всего этого и тащила ее на море, купаться. Она психанула и в сердцах отлупила меня ремнем. Женским, легким, было больше обидно, чем больно. Но все-таки больно тоже.

Второй раз был, когда я в пятнадцать лет впервые напилась и пришла домой в три часа ночи. Точнее, меня почти принесли. Я же не знала своей нормы, не представляла, сколько могу выпить и потеряла где-то телефон. Она дождалась утра и моего жуткого похмелья и выдрала меня резиновыми прыгалками по ногам. Следы не сходили еще долго и было жуть как больно.

Гораздо больнее, чем сейчас от ударов Олега.

Хоть я и лежу перед ним обнаженная и беззащитная, привязанная к кровати и он мучает меня не с целью воспитания, а просто потому, что ему нравится. Мне должно быть страшнее, ведь мама меня любит, а Олег нет.

Но эта штука, похожа на ту, что используют в лошадном спорте, оказывается, страшная только на вид. Она может быть нежной, нежнее, чем руки. Олег управляется с ней виртуозно. До того ловко, что когда он дошел до моих сосков с прищепками на них, я долго не могла понять, что чувствую: боль или удовольствие. Какое-то странное смешение и того, и другого.

Так что я не пугалась его обещаний и даже темноты в глазах, сменившей огонь не пугалась.