Ещё мама рассказывала, что желающих покрестить ребёнка именно в этой церкви набралось очень много и пришлось стоять в очереди…

Зима 1920 года

Марк

…В распахнутые двери Воздвиженской церкви заметало позёмкой. Длинные языки снега лизали каменный пол, достигая скатанного ковра, приготовленного к выносу. Въевшийся в стены запах ладана вытеснял густой махорочный дух солдатских самокруток. Двое красноармейцев срывали со стен иконы и бросали их в раскрытые ящики. На отдельном столе громоздились серебряные чаши, потиры и оклады икон. Донизу свисала витая цепь кадила, тяжело покачиваясь на сквозняке.

Около стола с блокнотом в руках стояла дамочка интеллигентного вида и деловито составляла опись ценностей. Пёрышко на её шляпке покачивалось в такт движению головы, а на шее болталась огромная меховая муфта, издалека похожая на жирного рыжего кота. Оторвавшись от подсчёта утвари, дамочка посмотрела на комиссара:

— Товарищ Бойко, ковёр в опись заносить?

— Не пиши, так заберём, в красный уголок сойдёт, — деловито распорядился комиссар с деревянной кобурой на боку и пнул ногой скатку ковра.

 — Теперь по коврам пролетарии ходить будут, а не церковные мыши шастать. Коммунисты за народ всей душой радеют. — Он покосился на вереницу женщин с младенцами на руках и зло прикрикнул: — Стыдно, гражданки, быть такими несознательными! Советская власть Бога и попов отменила, освободила народ от оков, а вы тут контрреволюцию разводите.

— Сам-то небось крещёный, — огрызнулась высокая молодайка в сером пуховом платке, — а наших детей хочешь нехристями оставить. Бог-то не Тимошка — видит немножко. Это сейчас тебе без Бога вольготно, а как придёт смертный час, так всех святых вспомнишь и молитву прочтёшь.

— Но-но-но — попридержи язык, пока не арестовал! — взвился комиссар.

— Нешто бабу с грудником заарестуешь? А ребёнка чем кормить будешь? — встряла другая женщина из очереди. — Мабудь у тебя молока-то нет. Или есть?"

"То тут то там посыпались смешки. Комиссар побагровел, но счёл за благо дальше не связываться с языкастыми бабами и потопал к распахнутым настежь Царским вратам, за которыми мелькали солдатские шинели и чёрные бушлаты матросов.

В Колпино всем известно: заводчанкам палец в рот не клади — любого переговорят.

Чтобы хоть немного согреться, женщины с малышами переступали с ноги на ногу, поочерёдно дули на застывшие пальцы, но не уходили, ожидая священника.

Отец Иоанн появился в храме припорошённый снегом, постаревший за одну ночь и осунувшийся. Усталыми глазами он осмотрел разорённую церковь, и на его лице отразилась боль, как у разверстой могилы на кладбище.

— Батюшка, отец Иоанн! — сбиваясь в толпу, кинулись к нему женщины.