И шла вперед, ощетинившись алебардами да пиками и укрывшись щитами да доброй броней.

Месте выбрано оказалось удачно.

Изгиб.

Холм.

Слева лес. Справа лес. Да с подтаявшим грунтом.

Сюрприз получался «замечательный».

Передовой полк ее заприметил, да было поздно."

"Колонна шла нахрапом, стремясь смять и раздавить войско Государя Иоанна Васильевича. Легкая конница ничего не могла противопоставить этой кованной силе. Артиллерию не развернуть – на марше. Стрельцы же в этой давке не могли никак организоваться.

О да…

Давка вышла невероятная!

Помещики передового полка ринулись обратно и смешали с основной колонной.

Породив толчею. В которую, твердо чеканя шаг, влетела колонна швейцарцев и начала рубить да колоть. Всех подряд. Не глядя.

И вот теперь – разгромленное и полностью деморализованное войско брело к Москве. По распутице. А Царь, получивший в той битве ранение, был сер и мрачен.

Иван Шереметьев же смотрел на Иоанна Васильевича и хмурился. Он отчетливо помнил слова Андрея о проклятье. Это ведь надо? Подловили. И в общем-то небольшой отряд неприятеля сумел такого шороху навести.

А ведь у Царя имелось почти четыре тысячи стрельцов при пищалях.

В том числе и старых, не только новобранцев. Одних их вполне хватило бы, чтобы добрым огнем эту колонну остановить. Да еще наряд сильный. Если бы тот развернулся – в лепешку бы размазал этих пешцев…

Иоанн Васильевич, видимо, думал о том же.

Вернувшаяся делегация все ему доложила. Чем вызвала очень странную реакцию. Про проклятие он тогда не подумал. Просто выдохнул с облегчением из-за того, что Андрей отказался. А вот сейчас, судя по всему, вспомнил. И не только он.

Ситуация складывалась как нельзя хуже.

К Новгороду продвигались шведы.

К Туле – крымчаки.

Царь же собрал в единый кулак все силы, до которых дотянулся. Только гарнизон Ладоги оголять не стал, Псков, что сидел в осаде с осени, да Тулу. В той хоть и велась активная подготовка стрельцов нового строя, но приближающиеся крымчаки выглядели не менее сокрушительной угрозой, нежели Сигизмунд. И Тула в этом плане выглядела последней надеждой Москвы. Остальных же всех собрал, из числа тех, кто мог выйти в поход. Оклад денежный за два года выдал. И поверстал людей, сколотив весьма великую рать – тысяч в двадцать.

Хотя, конечно, кто их считал?..

И что теперь?

Сколько их сложило голову в той бойне?

Сколько их сгинет по распутице?

Боль и мрачность душевная. Вот что терзала Ивана Шереметьева, когда он, осознавая это, вспоминал разговор с Андреем. И тоска, помноженная на чувство бессилия и какого-то отчаяния что ли…

* * *Давлет-хан медленно выехал вперед.

Перед ним, у противоположного берега небольшой речки, стояли всадники местных детей степи. В богатых доспехах и при добром вооружении.