— Излагайте, господин Тарановский, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его, низкий и рокочущий, казалось, заставил дрогнуть пылинки в пробивавшемся в щель портьеры солнечном луче. — Ваша записка из гостиницы была составлена в очень… сильных выражениях!

Я подошел к массивному письменному столу. Никаких предисловий, в прошлой жизни я понял: время — самый ценный ресурс, особенно когда твои противники его не ценят.

— Французы начали строить мост через Клязьму. Без оформления земель, без всяких на то оснований. Строительные склады, впрочем, постигла небольшая неприятность… — Тут я позволил себе криво усмехнуться. — Вчера я имел неудовольствие наблюдать результат неосторожного обращения с огнем со стороны нанятых рабочих. Ужасно: все сгорело дотла. Но, как мы все понимаем, это лишь отсрочка. Главное не в этом.

— А в чем же? — надменно спросил сенатор, с заметным неодобрением глядя на меня.

— Я говорил с бароном Штиглицем в Петербурге.

Глебов нахмурился. Его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемо, но в глазах мелькнул острый интерес.

— И что же сказал вам наш первый банкир?

— Он сообщил, что поместье Левицких выкуплено Главным обществом за двести сорок тысяч рублей серебром. И показал соответствующие бумаги.

Наступила тишина. Даже старые часы на камине, казалось, замерли. Сумма была настолько абсурдной, ложь настолько наглой, что, прямо по Геббельсу, казалась истинной правдой.

— Двести сорок тысяч… — медленно, словно пробуя слова на вкус, повторил сенатор. Лицо его окаменело. — Значит, эти господа грабят своих компаньонов, подсовывая финансистам фальшивые отчеты. Похоже, нам есть что обсудить!

— Значит, открываем военный совет! — все так же иронично ухмыляясь, произнес я. — Члены Совета у вас за дверью!

— Зовите! — холодно кивнул сенатор, садясь за стол.

Состав нашего «штаба» не мог не вызвать у меня ироническую усмешку.

Картина маслом: отставной генерал, ныне сенатор, олицетворение имперского закона; я, «австрийский подданный» с темным прошлым и мутным будущим; вертлявый крещеный еврей из Одессы, чей жизненный принцип «не обманешь — не продашь», казалось, был написан на лбу и, наконец, бледный студент-юрист, почти мальчишка, взирающий на сенатора с благоговейным ужасом. Не команда, а паноптикум. Но в 21 веке я видел и более странные союзы, приносившие между тем превосходный результат!

— Господа, — начал Глебов, обводя нас тяжелым взглядом. — Ситуация предельно ясна. Мошенники, пользуясь высоким доверием и покровительством, совершают преступления, подрывающие финансовые устои важного государственного начинания.

Я повторил свой рассказ для вновь прибывших. Изя Шнеерсон слушал, подперев щеку рукой, и в глазах его плясали бесенята узнавания.