Десятки помещиков, чьи земли приглянулись строителям, подвергались такому же давлению, шантажу, мошенническим схемам. Наверняка это целая система, отработанная французами еще в Европе и принесенная к нам с истинно российским масштабом и французской изощренностью. Система по отъему земли и денег, организованная этими парижскими хищниками.

И барон Штиглиц при всем его уме и прозорливости оказался в этой системе таким же обманутым, как и купец Кокорев. Он думал, что финансирует прогресс, строительство дорог. А на самом деле финансировал шайку международных мошенников.

Эта мысль наполнила меня каким-то холодным, злым азартом. Я понял, что у меня в руках появился новый, неожиданный козырь.

Похоже, я нащупал тайну. Тайну, которая могла взорвать весь этот французский карточный домик.

Глава 24

Не успев бросить вещи в гостинице на Тверской, где меня, изнывая от любопытства, дожидался Изя, я тотчас направил записку сенатору Глебову, убедительно прося его встретиться как можно скорее.

— Вот, Изя, дуй к нему, а заодно вызови Плевака. Нам понадобятся все мозги, какие только можно наскрести!

— Странно ты, Курила, последнее время выражаешься! — принюхиваясь, с подозрением произнес Шнеерсон. — И отчего так пахнет дымом?

— От паровоза, конечно же. Хватит глупых вопросов, шевели поршнями! — буркнул я.

Ворча, что, может, стоит слугу нанять, Изя отправился в путь, а вскоре вернулся с известием, что все устроено и меня ждут.

Через час я, не сменив даже пропахшей дымом одежды, стоял вместе с Изей перед Кремлем. Федор Никифорович ждал нас в Александровском саду.

— Позвольте провести вас. Я уже бывал у сенатора по делам опеки и знаю, где его кабинет! — пояснил он.

Меня провели по гулким, головокружительно высоким и бесконечно длинным коридорам Московского Сенатского дворца. Каждый мой шаг отдавался под высоченными сводами, словно я шел по дну каменного колодца. Воздух был спертый, пах вековой пылью, сургучом и тем незримым, но вездесущим казенным духом, что впитывается в сами стены властных кабинетов, где невидимые шестеренки бюрократического левиафана медленно, но неумолимо перемалывают миллионы судеб. Я в своем дорожном, пропахшем дымом платье чувствовал себя инородным телом, случайно проникшим в эту систему.

И это, кстати, была истинная правда."

"Кабинет сенатора Глебова оказался под стать всему зданию: огромный, темный, заставленный шкафами, чьи стеклянные дверцы скрывали ряды одинаковых пухлых папок. На стенах портреты суровых сановников в париках, с неодобрительным прищуром взирающих на посетителей. Сам Александр Иосафович, с прямой, как гвардейский штык, спиной, стоял у окна, глядя на кремлевские стены. Впервые я видел его в рабочем кабинете и поразился, насколько он гармонировал с этим кормилом власти.