— Как много русских, — закуривая сигарету, сказал один конвоир другому, — стреляешь их, стреляешь, а они всё не кончаются. — Тяжело закашлявшись, он выпустил из лёгких дым и с ненавистью посмотрел в серое русское небо. Пленных предстояло гнать ещё двадцать километров — за это время можно околеть на проклятом русском морозе.

* * *"

"Трудовой лагерь, куда попал Сергей, располагался на территории бывшего зернохранилища. Чёрные бараки, опутанные по периметру колючей проволокой, вмещали две тысячи заключённых, которых немцы не считали за людей. На углах лагеря — сторожевые вышки.

Лай овчарок перекликался с немецкой речью, сливался с ней, и фашист тоже воспринимался лютым псом без человеческих чувств, без души, без ума, без сострадания.

Кормили в лагере дважды в день. Затемно, в пять утра звучал гудок, и люди бегом выскакивали из бараков и строились в длинную очередь, чтобы получить буханку хлеба на четверых.

Хлебный кирпичик был завёрнут в несколько слоёв прохимиченной бумаги, с указанием даты выпечки — обычно тридцать восьмой или тридцать девятый год.

К семи вечера вновь вырастала вереница из пленных — теперь за баландой.

Разливал её бочковой со скомканным личиком злого гнома. Себя он называл дядя Миша, и, судя по наколкам на руке и уверенному поведению, тюрьма была для него родным домом.

В первый же день по приезде он с размаху огрел Сергея черпаком по голове.

— Кланяйся, гнида, дяде Мише!

Бочковой ощерил гнилой рот и посмотрел на охранников, которые покатились со смеха. Видимо, такую потеху он устраивал ради них. Сергей неловко сгорбился, ожидая второго удара, но его отпихнул следующий пленный:

— Иди, не задерживай, все есть хотят.

Варево пили тут же, не доходя до двери. Хотя в раздаточной стояла давка и плыл густой пар, но было не холодно, а истомлённый желудок просил тёплого.

В мутной жиже из брюквы плавали комочки белой крупы — искусственное саго.

Держа в руках продавленную алюминиевую миску с баландой, Сергей встретился взглядом с черноволосым мужчиной. Он был очень бледный, с острым подбородком и воспалёнными глазами, в которых пробивалось неколебимое упрямство. Выхлебав через край свою пайку, тот поймал в рот последние капли и протянул руку Сергею:

— Капитан Степан Ненашев.

Волховский фронт, пятьдесят вторая армия.

Пожатие капитана отличалось теплотой и крепостью.

— Рядовой Сергей Медянов. Шофёр. Автобатальон и Вторая ударная.

— Шофёр? — оживился Ненашев. — Это хорошо. Будем держаться вместе, я потеснюсь на нарах.

В бараке было не намного теплее, чем на улице. Дыхание сотен людей оседало на стенах, тут же схватываясь седой изморозью. Нары стояли в три этажа.

— Места всем не хватает, поэтому спим друг на друге, — объяснил Сергею Ненашев.