— Но раз уж мы теперь вроде как союзники, может, ты расскажешь мне, что здесь происходит? Или у вас тут всё на интуиции?

Лиза усмехнулась и медленно пошла вдоль площади, словно показывая мне экскурсию. Её амбалы шли следом, не отставая.

— Это наш лагерь. Мы выжили благодаря дисциплине и силе. Каждое место здесь — это результат труда. А эти, — она махнула рукой в сторону клеток, — они тоже вносят свой вклад. Конечно, не по своей воле, но кто сейчас живёт по своей?

Её слова резали по ушам, вызывая глухую злость. Эти люди… она считает их инструментами, вещами? Но я пока сохранял спокойствие.

У меня ещё не было достаточно информации, чтобы действовать.

— Так что, Артём, — продолжила Лиза, останавливаясь и поворачиваясь ко мне, — твоя задача проста. Держись нашей стороны. Мы обеспечим тебя всем необходимым. И, может быть, даже подарим немного свободы.

Она улыбнулась, но улыбка эта была ледяной, без намёка на искренность.

Я кивнул, делая вид, что всё понял и согласен. Но внутри я знал, что этого лагеря — с его клетками, рабами и этой чёртовой иерархией — не должно существовать. Мне нужно было время. Время, чтобы выждать момент и перевернуть тут все вверх дном.

И я знал, что этот момент скоро наступит.

Лиза смотрела на меня с таким выражением, будто всё происходящее вокруг было частью её грандиозного спектакля, где она играла главную роль. Её глаза горели — холодным, леденящим пламенем фанатизма, которое невозможно потушить. Это не просто женщина, потерявшая путь в новом мире. Это была актриса, режиссёр и зритель в одном лице, поставившая свою пьесу ради единственной цели — убедить всех, включая себя, что она всё контролирует.

— Ты, наверное, думаешь, что это всё жестоко, Артём, — начала она, меряя шагами площадь лагеря.

Её голос был одновременно мягким и отрезающим, как острый клинок. — Думаешь, я чудовище, правда? Но посмотри вокруг. Разве этот мир не жесток? Разве не он диктует нам, как жить, как выживать?

Она сделала широкий жест рукой, указывая на клетки с людьми. Заключённые молча смотрели на неё, некоторые с ненавистью, некоторые со страхом, а кто-то — просто пустыми, выжженными глазами. Но Лиза не замечала их взглядов. Для неё они были статистами, декорацией её великого замысла.

— Этот мир стал таким, каким его сделала Система, — продолжила она, начиная ходить кругами.

— Она установила свои правила, свои законы. Слабые умирают. Сильные правят. Разве не это она нам показывает каждый день? И разве не мы обязаны подчиниться этим законам? Или, — она резко обернулась ко мне, её глаза сузились, — ты считаешь, что можешь бороться с ней? Ты думаешь, что у тебя есть шанс победить её?

Я молчал. Отвечать на её вопросы не имело смысла. Всё это было не о диалоге. Это было шоу."

"— Нет, — продолжила она, не дожидаясь ответа.