– А Понятко?

– Вон Понятка! Вона едет! – обрадованно воскликнул Машег.

Молодой варяг подскакал лихо, спрыгнул. На спине его коня, поперек, словно овца, висел связанный печенег.

А на площадь тем временем (и откуда взялись?) стал выбираться местный народ: мужчины, женщины, малышня.

– Ты чего мокрый? – спросил Гололоб костлявого длинного парня, явного славянина, судя по физиономии.

– От этих в море сбег,– парень махнул в сторону моря, где шла, забирая к югу, красная ромейская галера.

– А чего не дрался?

– Я дрался! – возмутился парень.– Я тех ромеев…"

"– Помолчи! – оборвал его Духарев.

– Гололоб, Понятко, займитесь погибшими! Разберитесь с народом, может, где недобитые степняки остались, надо все дома обыскать. Живых – мне. Трупы – на площадь. Дрова тоже на площадь. Устах, Машег, берите пленных и за мной, к башне.

В башне, он помнил, оставалось довольно осыпавшихся сверху углей. По дороге Духарев захватил пару сломанных печенежских копий с широкими наконечниками. Пусть печенежское железо развязывает печенежские языки. Поглядел на солнце, прикинул время… Может, здесь, в городе, и заночевать? Ладно, там видно будет.

У башни сообразительный Машег уже нагреб в щит раскаленных углей, Серега погрузил в них наконечники копий.

Печенеги, уложенные рядком, надменно глядели в небо. Они знали, что их ждет, но собирались держаться достойно.

– Так,– сказал Духарев.– А ну кыш отсюда все!

Зрители, в основном бабы и малышня (мужчин припахали Гололоб с Поняткой), неохотно отошли. Устах с удивлением взглянул на друга. Он не понимал, зачем лишать народ развлечения. Но зачатки прежней морали еще не до конца выветрились из Сергея.

Будь они с Устахом вдвоем, он охотно передоверил бы другу «грязную» работу. Ничего! Попадись Серега копченым, они бы точно церемониться не стали. И ему следует научиться без эмоций выжимать у врагов информацию здешними методами. А вот делать это на глазах у таганских детишек совсем не обязательно.

Глава двадцать седьмая

Плоды победы

Запах горелой плоти, ставший привычным, как запах бензина для автомобилиста, трупы, шевелящиеся в пламени…

Души воинов, в огне и дыму улетающие в Ирий.

Или в Валхаллу. Или еще куда-то…

На обнаженных мечах варягов горит солнце. Губы Машега шевелятся беззвучно. Может, молится Единому, просит прощения за языческое действо?

Духарев у Бога прощения не просит. Он вообще о Боге не думает. Их осталось пятеро. Вот о чем думает Духарев. И еще о том, что вызнали у пленных. О пленном хузарине, о хане Албатане, что возит в сумке собственного бога, не боится в степи никого и никогда не отступает. О сотне степняков, что идут за ханом.