— Она говорила об этом тебе?

— Они разговаривали со Сьюзи, моей тетей, а я сидела с книжкой на диване и невольно все слышала. Сьюзи тоже считает, что мама ни в чем не виновата. Знаешь, Синти, Сьюзи была влюблена в моего отца еще когда не знала, что он — муж моей мамы. Она из-за него стала… совсем другой.

— Твоя мама придет на праздник? — неожиданно спросила Синтия, ведя Лиззи к выходу.

— Не знаю. У нее часто сильно болит голова, и она рано ложится спать. Или же уходит в свое бунгало и сидит там совсем одна. Наверное, она плачет. Знаешь, Синти, моя мама несчастная и какая-то… странная.

…В следующий раз, когда Лиззи пригласили на репетицию, Синтия познакомила девочку с мужем, мистером Конуэем. Лиззи показалось, будто она уже где-то видела этого высокого красивого мужчину с седыми висками. Он поцеловал ей как взрослой руку и ласково похлопал по плечу. И ей вдруг сделалось грустно. Она играла одну вещь за другой, а этот мистер Конуэй просил играть еще и еще. Он слушал очень внимательно, словно был профессором академии музыки, его лицо было задумчивым и печальным. Потом он показал ей, как можно подсветить струи фонтана при помощи небольшого плоского пульта с дисплеем. Это было удивительное зрелище. Сперва Лиззи показалось, будто все струи превратились в звенящие сосульки, и от этого гигантского айсберга, освещенного светом холодной северной луны, на нее дохнуло настоящим морозом. Потом фонтан вдруг ожил, рассыпавшись на разноцветные ниточки-струи, превратился в гигантский цветущий розовый куст, благоухающий росистой свежестью.

— Я сыграю «Сирень» Рахманинова, ладно, мистер Конуэй? — возбужденным голосом спросила Лиззи. — Это… это божественная музыка. А вы не могли бы превратить его в цветущий куст белой сирени?

Бернарду это не сразу удалось, зато когда от фонтана нежно запахло едва распустившейся поутру сиренью, Лиззи захлопала в ладоши, бросилась Конуэю на шею и расцеловала его в обе щеки.

Наблюдавшая издалека эту сцену Синтия больно прикусила губу. Нет, к этой хрупкой умненькой девочке она мужа не ревновала. За симпатией и нескрываемым интересом Бернарда Конуэя к Элизабет Грамито-Риччи скрывалась какая-то тайна…

— Мне хорошо, чудесно, легко, хорошо, хорошо… — твердила Маша. — Мне еще никогда не было так… Глупая, искала что-то, куда-то стремилась… Знаешь, Берни, мне хотелось достать с неба звезду и положить себе в карман. Но зачем, скажи, зачем держать звезды в кармане?..

— Незачем, родная, — отозвался Бернард и, приподняв голову, с интересом посмотрел на лежавшую рядом с ним женщину. Это была та самая Маджи, которую он так страстно хотел и любви которой так долго добивался.