Ребята сажают Сергея на эту дверь, и я сразу же понимаю, насколько ему больно сидеть гениталиями на узком проеме. Его ноги бесполезно болтаются, не доставая до земли. Он начинает почти сразу же выть и умолять, чтобы его отпустили. К ногам Сергея мои массовики-затейники прицепляют по мешочку с землей, чтобы обеспечить дополнительную нагрузку.

Иван намеренно посадил Сергея так, чтобы дверь проходила ровно под ним, “заправив” под тело мерзавца его мужское достоинство и яички. Я снова вспомнила, как когда-то, по утрам делала ему минет и вылизывала яйца, а потом он мочился мне в рот. Как он бил меня каждый раз, когда я отказывалась это делать. Боже, неужели я все это терпела ради него? Меня передернуло.

Давление на яички, видимо, становится невыносимым и из глаз Сергея начинают потоком литься крокодильи слезы. Он весь выгибается от боли, пронзающей его и снова начинает выть и умолять, тщетно пытаясь уменьшить давление на свои несчастные яйца.

Павел подает мне ремень и я с радостью беру эту игрушку, начиная бить связанного негодяя, сидящего в этом адском устройстве и не имеющего ни малейшей возможности самостоятельно слезть с него. Боже, как же жалко он выглядит в этот момент! Мне с трудом вериться, что это дрожащее от страха существо, тот же самый напыщенный индюк, который истязал меня и из-за которого погибли мои близкие…

Где-то в глубине души я пытаюсь вызвать хоть капельку жалости, но не могу… Моя ненависть к нему слишком сильна. Я наношу удар, вкладывая в него всю силу и заставляю Сергея подпрыгивать на месте и пытаться уйти от удара. Но это бесполезно, моя хладнокровная рука знает, что ей делать и выполняет свою работу добросовестно. С каждым ударом, из меня словно выходит крупица страдания, терзающего меня день за днем.

Сергей получает “свое заслуженное” и эта мысль греет мою душу. Адская и бесконечная боль заставляет его скулить, корчась на импровизированной «лошадке». Моя насаженная жертва корчится, воет и извивается, тщетно пытаясь ослабить давление на яички. Когда Сергей перестает “страдать”, немного привыкая к своему положению, я снова наношу удар, либо ногой задеваю устройство, на котором сидит этот подонок.

В этот момент, мой пленник начинает, каждый раз, вопить с новой силой, и я отчетливо вижу, как вибрация деревянной двери, на которой он сидит, отзывается взрывом боли в его яичках.

Павел и Иван не выдерживают такого зрелища и уходят наверх, оставив меня и моего бывшего босса-сутенера наедине. Теперь я могу ему высказать все, что думаю, все то, что наболело. Пытаюсь сказать, но слова застревают в горле… Разве это ничтожество достойно, чтобы я ему раскрывала душу? Разве он способен понять? Нет! Такие понимают только боль: чужую или свою.