Искра, осенённый неожиданной мыслью, повернулся к ижору:

– А что в твоём роду, друг, рассказывают про оборотней?

Молодой проводник сощурил голубые глаза и ответил, как подобает человеку осторожному, не склонному навлекать на себя гнев таинственных сил:

– Сам я не слыхал, но сосед однажды обмолвился, будто было дело когда-то давно, далеко от нас, в роду Одинокого Лебедя. Злой колдун увидел девушку, красивую и весёлую, словно уточка весной, и захотел её для себя. Но она уже выбрала жениха, и колдун, рассердившись, набросил на неё лебединые перья, превратив в птицу. Горько заплакала она и улетела в дальние страны, за тысячу озёр.

Тогда её жених…

Эгиль рявкнул так, что с еловых лап прозрачной пеленой осыпался снег:

– Говори дело, недоношенный финн! А то не вздумал бы я проверить, так ли ты силён в колдовстве, как иные из твоего племени, что в огне не горели и в воде не тонули!..

Тойветту прыжком отлетел прочь, нехорошо пригибаясь, рука метнулась к ножу:

– Поди сначала поймай меня, старый отъевшийся боров! А я ещё посмотрю, выйдешь ты или нет из этого леса!..

Он был ровесником Искре – невысокий, цепкий и лёгкий телом, словно белка.

Как большинство ижоров, он едва терпел датчан, много раз грабивших его родные места, и с большим подозрением относился к князю Вадиму, исправно взимавшему немалую дань. Рюрик с его варягами были куда любезней лесному народу. Тойветту из рода Серебряной Лисы нипочём не пошёл бы охотиться с жителями заморья, не попроси его об этом боярин Твердислав. Ижоры считали Пенька разумным и миролюбивым старейшиной и уважали его, и уважение распространялось на сына.

– Не ссорьтесь, не ссорьтесь! – торопливо вмешался Искра. – Это моя вина, Эгиль: я не подумал, прежде чем спрашивать, и он ответил на мой вопрос так, как понял его.

И ты, Тойветту, не думай скверно про Эгиля. Он сердится, ибо мы упустили чужого человека, жившего в зимовье. Он думает, что это разбойник и оборотень к тому же, и хотел бы его выследить.

Проводник, остывая, убрал руку от ножен:

– Я знаю, где живут разбойные люди. Это за Сокольими Мхами, на островках.

Эгиль, несмотря на своё прозвище, самообладанием отличался завидным. Он тяжело перевёл дух и мрачно спросил:

– И что, можешь нас туда проводить?

– Могу! – с вызовом ответил ижор.

– А что ж раньше молчал?.. – снова зарычал Эгиль."

"Действительно, в Новом Городе только и разговору было о ватаге Болдыря, «залёгшей» путь к Ладоге; и купцам, и Вадимовой дружине страсть хотелось бы разведать, где у душегубов гнездо, да и выжечь заразу на корню. Мальчишка-ижор наверняка про то знал, но помалкивал. Почему?.. У Эгиля уже повисли на языке тяжкие слова о продажности финнов, но Искра предотвратил новую ссору, торопливо вмешавшись:

– Так зима-то какая гнилая была.