Друзья по очереди торили лыжню: Искра был привычней, Харальд – сильней. Поначалу одноглазый волк-оборотень мерещился за каждой сосной, но ломиться сквозь рыхлый снег было тяжело – боязнь и тревога скоро сошли на нет, сменившись едва ли не безразличием.

А кроме того, про себя они уже понимали, что вернутся скорее всего ни с чем. Кровяные пятна вдоль звериного следа становились всё мельче и реже: волк – оборотень, не оборотень – уходил. Его раны были не смертельными, и восходящее солнце не отнимало у него силы и резвости. Харальд и Искра шли за ним уже без особых надежд на добычу, больше из упрямства.

Не поворачивать же, в самом деле, просто так навстречу неизбежным попрёкам Эгиля и остальных!.. Ну, то есть повернуть, признавая неудачу, конечно, рано или поздно придётся, но…

Две вещи случились почти одновременно. Волчий след внезапно исчез, точно веником заметённый в рыхлом снегу. А Харальд, остановившись, покрутил туда-сюда носом и, понизив голос, сказал:

– Жильё рядом!"

"– Да нету здесь никакого жи… – начал было Искра. Однако мгновением позже запах тёплого дымка достиг и его обоняния, и боярский сын пристыженно умолк на полуслове.

Потом поправился: – Раньше-то здесь люди не жили…

– А теперь, выходит, живут, – сказал Харальд. – Глянем? Может, зимовье разбойничье…

– Или оборотень домой прибежал, – кивнул Искра. – Глянем, как же иначе.

Что оборотень, что разбойники – было одинаково страшно. Герои, совсем не ведающие страха, родятся раз в поколение. Остальные закаляют свой дух, каждодневно одолевая боязнь. Два юных воина переглянулись и пошли против ветра, навстречу слабому запаху дыма.

Это было старое, очень старое зимовье, неведомо кем и когда выстроенное вдалеке от людских селений и троп.

Крохотная, вросшая в землю избушка едва казалась над сугробами низко нахлобученной крышей. Тот же Тойветту, ижор-проводник, наверное, знал о ней, но сам вблизи не бывал и потому не повёл к ней новогородцев, думая – от старости давно уже развалилась, да и грех, пожалуй, вести под такой кров знатных охотников. А может, дед Тойветту так и умер, не рассказав о зимовьюшке востроглазому внуку, – ещё во времена его, деда, юности стояла вся покосившаяся, вот-вот рухнет, толку с неё!..

И тем не менее – стояла по сей день и разваливаться не собиралась.

Как можно разваливаться, когда внутри опять живёт человек?

Этот человек стоял перед дверью, держа в руках несколько деревяшек, вынутых из поленницы, и смотрел на Харальда с Искрой. Он заметил их раньше, чем они его. Вряд ли его обрадовало их появление. Тот, кто устраивается жить на отшибе, в безлюдном сердце лесов, редко привечает гостей. Но и враждебные помыслы, если они у него были, оставались тщательно скрыты. Он просто стоял и смотрел. Ждал, что станут делать они.