— «На хлебушек», — передразнил Собан, — сколько ты через меня поимел?

— То все прахом ушло. Война да революция."

"— Тоже мне Рябушинский, заводы отобрали.

— Ты чего, Колечка, пришел, старика ночью пугаешь?

— Что тебе, старое падло, недавно приносили?

— Да кто принесет, кто, Коленька?

— Темнишь, старый гад.

Собан вскочил, надвинулся угрожающе.

— Ты фуфель не гони, знаешь Студента? Говори, падло старое, иначе…

Лицо Собана пятнами пошло, заиграли на скулах желваки.

И вдруг распрямился старичок. Ласковость с лица как смыло. Глаза жесткими стали, страшными. Зверь стоял перед Собаном, хоть и старый, но зверь, по-прежнему опасный и сильный.

— Ты на кого прешь? Да когда ты еще по карманам щипал, я уже шниффером был. Забыл, кто тебя в дело взял? Я за себя еще ответить могу на любом толковище, да и есть кому за меня мазу держать.

Отодвинулся Собан, сник:

— Да разве я…

— А если так, так какое у тебя ко мне слово?

— Студента знаешь? Питерского.

Фролов пожевал губами:

— Мои дела ты знаешь, Собан, я на доверии живу. Вещь могу тебе одну продать.

— Сколько?

— Больших денег стоит.

Собан бросил на стол пачку денег.

— Мало.

— На, гад старый, подавись, — Собан вывернул из кармана кучу кредиток.

Фролов аккуратно собрал их. Сложил в одну пачку. Потом встал, открыл буфет, положил перед Собаном футляр. Две золотые буквы — Г и В — переплелись на крышке.

Собан раскрыл футляр.

— Ожерелье ушло в тот же день. Но футлярчик можешь хозяину отдать.

— Где?

— В кафе «Бом» на Тверской, он там по моей наколке человека пасет.

Странное это было кафе — «Бом». Воздух в нем слоистый от табачного дыма, стены давно свой цвет потеряли, размазаны, расписаны, заклеены обрывками афиш.

Народу в нем всегда полно. Актеры, журналисты, писатели, поэты, сторонники различных фракций, и так, праздные, бездельные люди.

Приходят сюда поговорить, узнать новости, посплетничать или просто побывать на людях.

Поэты сюда приходят вечером, тогда чтение стихов, споры гвалт.

А сейчас на пустой эстраде гармонист в узорной борчатке[4] играет старые вальсы и романсы. Хорошо играет. Голос гармошки, резковато-нежный, щемящий, заполняет зал воспоминаниями о прошлом: о покое, стабильности, сытости, счастье.

Копытин и Семен сидели в самом углу. Пили желудевый кофе с сахарином. Больше здесь ничего не подавали.

— Вот он, — сказал Семен и приподнялся.

— Сиди, — Копытин дернул его за пальто.

В кафе вошли Данилов и Нина. Выбрали свободный столик, сели. Официант, не спрашивая, грохнул на стол две чашки с кофе.

Данилов попробовал, поморщился, выплеснул обе чашки на пол. Достал из кармана пальто бутылку «бенедиктина», налил сначала Нине, потом себе.

Нина внимательно оглядывала зал. Увидела в углу у эстрады лохматого, длинноволосого человека, пошла к нему.