— Примете?

Из-за спины крупье возник человек, стремительно глянул на перстень, что-то шепнул крупье.

— Примем.

Крупье положил перстень рядом с пачкой денег.

А люди делали ставки, кидали деньги, дышали тяжело и азартно.

— Ваш номер, не спите, юноша! — усмехнулся крупье.

— Двойка.

— Вы фаталист. Ставок больше нет.

Лошади побежали, а серая с двойкой, так приглянувшаяся Данилову, словно услышав и поняв его, бойко взяла с места. И первой прибежала к финишу. Крупье лопаточкой подвинул Ивану перстень и кучу денег.

— Больше не будете играть?

— Нет.

— Заведение желает вам приятно провести время.

Никогда Данилов за свои восемнадцать не держал в руках столько денег.

Да что там не держал. Не видел просто. Он и вынес их в буфетную комом.

— Олежка! — воскликнула Нина. — Золотце! Как я рада.

Данилов бросил деньги на стол, начал складывать.

К Нине подошел вертлявый черный парень в коричневой пиджачной паре:

— Так как же, барышня, не желаете испытать…

Данилов взял его за лацканы:

— Жить не надоело?

— Пусти! — рванулся вертлявый, но рука, державшая его, была не по годам сильной, затрещал пиджак.

Подскочил буфетчик:

— У нас так не принято, господин. У нас тихо все должно быть.

Данилов оттолкнул вертлявого:

— Сделай так, чтобы я тебя искал.

Давясь матерщиной, отошел вертлявый. Сел за столик к своему дружку.

— Ты видишь, Туз, что он со мной делает?

— А ты к чужим марухам не лезь.

Туз ел и пил. Жадно, много, не обращая ни на кого внимания.

— Олежек, — капризно протянула Нина, — возьми ликеру и шоколад домой.

Данилов бросил деньги на стойку:

— Три бутылки «бенедиктина» и две коробки шоколада.

Буфетчик с поклоном начал упаковывать заказанное. Протянул сверток.

— Прошу-с. Ждем-с. Дорогой гость.

Данилов и Нина вышли в прихожую.

А вертлявый вскочил, вбежал в соседнюю комнату, пробрался к крупье.

— Кто это был, Кот? Что за фраер?

— Какой?

— А тот, что банк рванул.

— Из Питера, Сеня, налетчик. Студент кличка. Он на Лиговке ломбард грохнул, трех красноперых замочил.

— У-у, — с ненавистью протянул Сеня, — понаехало залетных. Московским уже авторитета нет.

В комнате у стола сидели четверо, в кожаных тужурках, в фуражках со звездами.

Собан развалился на диване. Сидел тяжелый, сытый, в расстегнутой жилетке. Большое его гладко выбритое по-актерски лицо светилось покоем и добротой.

— Сегодня вечером приедете, — точно и резко, словно командуя перед строем, говорил Копытин. Он стоял спиной к окну, прямой и строгий, как на плацу. — Приезжаете, говорите, что из ЧК, — продолжал он, — берете драгоценности.

— Хозяев глушить? — спросил Семен.

— Нет. Только попугать. Пусть по городу слух пойдет, что ЧК грабит.

Собан захохотал.