— С милым и раем в шалаше, — выдала она английский вариант известной поговорки, повернулась ко мне и розовым кончиком языка провела между алыми губками.

Губная помада сейчас под запретом для порядочных британских женщин. Она привилегия проституток и актрис, разница между которыми только в цене.

Я поцеловал мягкие губы Эмили. Они словно расплавились в моих. Умеют женщины раствориться в мужчине, а потом восстановиться в целости и сохранности, хотя иногда и с прикупом.

— Не спеши! — шепотом попросила она, взяла меня левой сухой горячей рукой возле правого локтя и повела, как нашалившего школяра во вторую комнату, где был полумрак.

Я попробовал завалить ее одетой, но Эмили попросила:

— Я сама разденусь.

Наверное, платье пожалела, которое так идет ей.

Я стремительно освободился от одежды и завалился на заранее приготовленное ложе, откуда в приподнятом настроении наблюдал стриптиз в полумраке, из-за чего казалось, что подглядываю. Тело у Эмили белое, словно нет здесь палящего солнца, ничего не слышала о загаре. Сиськи разбухшие от молока и с темными набрякшими сосками. В низу живота более темный треугольник примятых, спутанных густых русых волос.

Не знаю, почему, но подглядывание заводит меня быстрее и ярче, чем разрешенное любование. Эмили чувствует мой взгляд, мою мощную сексуальную энергетику и, будто преодолевая ее, движется все медленнее, изящнее. Театр одной актрисы для одного зрителя.

— Давай быстрее! — требовательно произношу я.

Она улыбается, небрежно швыряет нижнюю юбку на комод, делает шаг к ложу и наклоняется ко мне, демонстрируя увеличившиеся сиськи и прикрывая рукой послеродовые складки на животе. Я обнимаю любовницу, прижимаю к себе, после чего напару перекатываемся по мягкой постели, и я оказываюсь сверху.

Эмили обхватывает меня ногами ниже ягодиц и придавливает к себе, всхлипнув томно, когда мой член входит в горячую сочную мякоть. После родов стала чувственнее, эмоциональнее и требовательнее. Раньше она была для меня, теперь я для нее. Впрочем, я не ропщу, заставляю ее извиваться всем телом и кусать меня неистово, чтобы не дать вырваться ее протяжным сладким стонам.

47"

"Ранним утром дом правительства тих и прохладен. Мраморный пол звучно реагирует на мои шаги.

За одной дверью я слышу шорох. Сдерживаю дерзкое желание наклониться к замочной скважине и глянуть глазом в глаз. Правила приличия требуют, чтобы уходил я рано, до того, как все проснутся, и как можно незаметнее. Люди не любят попадать в неловкие ситуации, особенно требующие обязательной реакции, одолженной из пыльного сундука с протухшими моральными устоями.

На крыльце сидят на корточках и тихо болтают на своем языке черноусые сипаи в белых чалмах, красных кителях и белых коротких, выше колена, штанах в обтяжку.