«Уму непостижимо, – подумал Борис Осипович, плавно входя в очередной поворот. – Как я мог на это согласиться? Как мы все могли на это согласиться?!»

В голове у него звучал рассерженный бас нейрохирурга: «Под вашу ответственность! И расписку мне напишете, ясно вам? Все понимаю, но хотя бы сутки должны пройти! Сутки, а не шесть часов! Ты меня слышишь, бритоголовый?»

Все было напрасно – переубедить Максима не удалось никому. Борис Осипович предпринял отчаянные попытки, но, когда Макс пригрозил, что уйдет из больницы пешком, он сдался.

«Я должен там быть! – упрямо твердил Макс одно и то же. – А если он ее захватит в заложники?»

«И чем же тогда ты поможешь?»

«Я его знаю. Я смогу найти слова, которые его убедят. Мне нужно быть там».

Борис Осипович подписал кучу бумаг, в которых обязался не предъявлять претензий в случае, если… После слова «если» он не стал читать. Максим своим упорством заразил окружающих: все вдруг поверили, что ему и в самом деле как можно быстрее нужно прибыть в Москву.

– Вы сильно так не беспокойтесь, – шепотом сказала Борису Осиповичу медсестра, отловив его возле очередного начальственного кабинета. – Понятное дело, операция, но у нас были случаи, когда пациенты своими ногами уходили сразу же, как только просыпались от наркоза. Переломы вашему мальчику загипсовали, так что больно ему не будет. Вы только следите, чтобы он корсет не снимал – четыре ребра сломаны, это не шутки.

– За ним проследишь… – не удержался Борис Осипович. – Вы же видите, какой он!

– Ох, да они все такие! Ничего, обойдется, дай бог вам всем здоровья…

Вернувшись в палату, Борис Осипович застал Максима совершенно готовым к отъезду.

– Максимыч, ты напрасно это затеял, – безнадежно начал он. – Там милиция, ты совершенно не нужен! От тебя будет больше пользы, если ты отлежишься после операции. Через три часа мама прилетает – что мы ей станем объяснять?

– Пап, – сказал Макс. – Это все лирика. Поехали, пап, а?

И они поехали.

* * *Александр Сергеевич Арефьев по прозвищу Пушкин вышел из кабинета в самом отвратительном настроении. В коридоре царила странная, удивительная тишина. Он взглянул на часы: десять минут пятого. «Даже ночью так тихо не бывает, – подумал Александр Сергеевич. – Что-то здесь не так». Он подозрительно огляделся, предположив, что мальчишки затеяли какую-нибудь гадость… «Я им устрою веселые часы подъема, – мысленно пообещал Арефьев, наливаясь злобой, хотя ничего противозаконного пока не обнаружил. – Будут у меня плясать, как…»

Придумать, как будут плясать его воспитанники, Александр Сергеевич не успел – кто-то, бесшумно подошедший сбоку, вынул из ладони Арефьева ключ, которым тот собирался запереть кабинет, и мягко подтолкнул его в услужливо приоткрывшуюся дверь.