— Знаете, наверное, это судьба. Я была несправедлива к вашему отцу. Судьба дала мне шанс исправиться. Правда, я им… своеобразно воспользовалась. Вы простите меня, Николай Глебович?

— Вам не за что… Да, конечно, — поняв, что так будет проще и быстрее.

— И перед отцом извинитесь за меня. Я знаю, что он сделал все, что мог. И даже больше, наверное. Я, правда, не уверена, что он помнит…

— Он помнит.

— Он очень… очень талантливый доктор. Просто… просто нам не повезло, — Татьяна прерывисто вздохнула. — Николай Глебович, могу я вас просить быть нашим лечащим врачом?

Он удивился, но решил не спорить.

— Да, конечно.

— Спасибо.

— Тогда, на правах вашего лечащего врача… Не знаю, сказал ли вам Владимир Алексеевич, но паховый канал я тоже подшил — чтобы два раза не резать.

— Вы замечательный доктор. Как и ваш отец.

Чудны дела твои, Господи. Так он думал, глядя в спину заходящей обратно в здание больницы Татьяны Луцык. А когда обернулся — тогда понял, что на самом деле они чудны теперь. Потому что в паре шагов за его спиной стояла Люба. Стояла, скорее всего, уже какое-то время. А у него сегодня образцово-показательные выступления, видимо.

— Привет.

— Привет.

У нее слегка удивленный вид. И она невозможно хороша — румянец, растрепанные мартовским ветром волосы, ярко-синий воздушный шарф и клетчатое пальто с перехваченной кожаным ремнем тонкой талией.

— Это была мама пациента. Я… ее сына сегодня прооперировал, — он зачем-то посчитал нужным пояснить.

— Ясно. Часто у тебя… такое?

— Впервые.

— Впечатляет.

Она иронизирует? Серьезно? И вообще — зачем она здесь?

— Ник, послушай. Я приехала, чтобы… — Люба словно прочитала его мысли.

Сегодня его день. Все у него прощения просят. Ник дернул плечом.

— Это не обязательно.

Но смотрит он почему-то в сторону. Ему ужасно идет это короткое двубортное темно-серое пальто, и даже торчащий из-за воротника капюшон неизменной толстовки — сегодня кирпично-красной — не портит.

— Ты хочешь сказать, что ты на меня… что я тебя… не обидела тогда? В нашу… последнюю встречу?

Он какое-то время еще смотрел мимо нее. А потом все-таки перевел взгляд на ее лицо. Губы дрогнули, и в лице его, в глазах вдруг появилось что-то совсем детское.

— Обидела.

Он сказал это так, что она просто не смогла устоять на месте. Снова на цыпочки, руки на шею, притянуть к себе и шепнуть в многострадальный кашемировый шарф:

— Прости меня. Пожалуйста, прости меня.

Руки его не промедлили ни секунды. Как же хорошо, что снова можно обнять ее! Как ему этого не хватало. Странно, неправильно и непривычно не хватало."

"Они стояли так, обнявшись — стояли какое-то время.