Она научила меня пить вино и не пьянеть, громко смеяться и не казаться при этом деревенщиной, демонстрировать и подчеркивать свои плюсы так, что никто ни смел обвинить в пошлости и разврате, а только подтирали бы текущую по губам слюну вожделения.

Я пользовалась ее советами и настолько в этом преуспела, что даже преподавательницы пансиона попадались на мои уловки, не питая такой рьяной брезгливости как в сторону мой покровительницы.

«Ты превзошла меня! – Смеялась она, изящно держа бокал с вином в пальцах украшенных женственными перстнями. – Меня эти старые мегеры так и не простили, за ту вереницу мужчин, что перебирались через ограждение пансиона, по утрам убегая со своих караульных постов под моими окнами!»

Она не злилась, нет. Изоль была удивительно чиста душой и мыслями, она искренне восхищалась мной, позволяя поверить в себя, в свои действия и чувства. До самого последнего дня незабываемая Бантир была моей «названной сестрой», взяв покровительство и личное обучение на себя. Мне было тепло и уютно рядом с ней, и когда, в последний день обучения я обнаружила на своей подушке надушенное письмо из нежно розовой бумаги, у меня не возникло сомнений в том, что это своеобразное прощание для нас.

«Дорогая Анна.

Вчера, за бокалом великолепного элийского я пришла к выводу, что наша жизнь не стоит на месте, и если нам удается создать вокруг себя определенный ореол, то нужно пользоваться этими преимуществами.

Я слишком надолго задержала свою жизнь в этом месте и сегодня, со спокойной душой отпускаю тебя моя гордая пташка в твой, теперь уже самостоятельный полет. Сама же я, не поверишь, уезжаю с герцогом Анарийским! Как оказалось, мужчина более других упрям и все же уговорил меня последовать за ним. Пожелай мне счастья, Анна! Ведь я желаю тебе всего самого лучшего! Помни мои слова, но не забывай слушать сердце!

Твоя Изоль»

Ее красивый витиеватый почерк с элегантными завитушками вызывал у меня только искреннюю улыбку, мысленно желая этой великолепной женщине все, чего будет хотеть ее горячее страстное сердце.

Я же собирала свои вещи в ожидании кареты, которая вернет меня домой. Домой, где есть тот, из-за которого я продолжала жить, не пытаясь идти наперекор, позволяя ему расслабить крепкие напряженные плечи, словно опускаясь на них своими ладонями нежно оглаживая загорелую за жаркое лето кожу кончиками пальцев, усыпляя его бдительность. Моя ненависть, которая приобрела очертания черствости и бесчувственности, мирно жила со мной все эти годы, становясь зрелой, продуманной и злой. Она обрела четкие очертания, вырастая из простой чернильной кляксы в груди после того дня, и теперь превратилась в мою тень, всюду ступающую следом. Шаг в шаг. Шаг в шаг.