Чувство что сейчас я собственными мозолистыми пальцами ломаю что-то хрупкое, недолговечное обжигающим, ядовитым комком стояло в горле, но я сжал их, пряча под полом теплого плаща, мучаясь от нерешительности сбросить его, лишь бы понять. Понять, что она сейчас чувствует, ощутить всю боль и безысходность ее положения, утопится в нем, погрязнуть и никогда не покидать. В наказание.

Сглотнул. Кадык заметно дернулся, выдавая мое сомнение.

Я наказывал сам себя. Жестоко, неоправданно жестоко.

Хотелось ударить самого себя, так чтобы отвлечься, не думать, но страх перед предстоящим наказанием студил кровь в венах, заклинивая все мышцы. Выпорят ее, а больно мне. И больно не от душевных терзаний, а от того что я никогда не смогу впитать эту боль в себя, не сумею забрать ее, облегчая муки малышки, и она никогда не простит. Даже если  будет знать, что я готов был бы сам подставить свою спину, но вместо этого отдал приказ, разлучая нас.

Нас.

Нас никогда не было. Я сам себе все придумал, разрушаясь, каждый раз заглядывая в ее рассерженные черные глаза, падая в бескрайнее ночное небо, где блики были звездами и тянули меня за собой.

Нет!

Едва не прокричал в голос, но вовремя сжал зубы, скрипнув ими от невыраженного протеста. Так нужно! Я должен, должен донести до нее, что теперь эта девочка всецело моя. Моя! Ее жизнь, ее боль, тело, мысли, теперь только мои, и ее сопротивление делает только хуже, вырывая у меня из черствого черного сердца один кусок за другим. Просто сдайся! Просто делай то, что я приказал!

Мысленно я молился, чтобы она подняла глаза и чуть сдвинула темные бровки с умоляющим выражением лица, попросила прекратить, хотя бы дрогнув обычно алыми губами, так болезненно обескровленными сейчас. Но нет! Она стоит на своем! Держится как глупая курица, выражая свой детский протест!

Идиотка!

Слуга чуть протянул к ней руку и что-то сказал. Быстро и неразборчиво, но мой слух все равно обострился в ожидании ее ответа, но малышка шарахнулась в сторону, выставляя бледную тонкую руку перед ним. Огородилась. Не позволила себя касаться.

Сама опустилась на колени и легла животом на низкий столик, подставляя свою защищенную лишь тканью спину, но заметив новое движение, предупреждающе рыкнула, самостоятельно задирая сорочку. Белая спина с выступающими позвонками казалась такой худой и хрупкой, что можно было бы рассмотреть и все остальные косточки под тонкой кожей.

Словно обожгло."

"Я на секунду представил, как влажная розга с силой опуститься на нее, обжигая кожу красной полосой, оставаясь на этом белом полотне и дернулся. Больно. Жестоко и унизительно. Но малышка расслабила руки и только пальчиками сжала край столика, впиваясь в него до побелевших кончиков. Закусила губу.