На Венере, ах, на Венере нету слов обидных или властных, говорят ангелы на Венере языком из одних только гласных...

Впрочем, он ее не насиловал. Он не насиловал ее, просто повернул к окну и нагнул вниз, обмякшую, как тряпичную куклу. Ему не нужна была ее любовь, и даже само ее тело ему, в сущности, было не нужно – он даже не стал ее раздевать, а просто прижался к ней сзади, несколько раз дернулся и, быстро отвалившись, покопошился с носовым платком и затих.

– Ну вот, вы и половую потребность мою удовлетворили, и остались как были... я даже пятна на вас не оставил, – трезвым голосом сказал Чин и сунул использованный носовой платок в карман. – А то кричать, звать на помощь... Через два дня придете ко мне, красивая, – ласково сказал он. – Вы барышня незамужняя, обязаны, как говорится, обслужить бойца революции... А потом, может, и любовь у нас образуется...

Глаза у него были совсем безумные. Сумасшедший, извращенец, больной? Или просто замученный непосильной ночной работой человек, на Лилино счастье не способный к нормальным мужским действиям?..

Лиля дождалась, пока Чин поднимется к себе на этаж выше, и, услышав, как захлопнулась дверь, бросилась вниз. Леничка с видом отрешенным и горестным недвижимо стоял все на том же месте, в подворотне, прислонившись к стене, правая рука в кармане...

– Домой, пойдем, пожалуйста, теперь домой, мне ОЧЕНЬ нужно домой, – попросила Лиля.

* * *– Можешь собой гордиться, ты спасла от смерти чекиста Якобсона, – холодно сказал Леничка. – Но я все равно его убью.

– Я тебя ненавижу! Идиот! – громким шепотом закричала Лиля. – Сейчас разобью все здесь об твою голову, сейчас ты у меня получишь!"

"Она схватила с разложенной на бюро шахматной доски ладью, – Леничка последние дни просиживал в одиночестве над какой-то сложной партией, – швырнула ладью в него, потом вторую фигуру, третью, так и швыряла, пока он не поймал ее за руки и не повалил на кровать, придавив всем телом:

– Ты сумасшедшая...

– Не смей так со мной обращаться! Я дворянка, княжна, ты не смеешь трогать меня, не смеешь... – вырываясь из его рук, шипела Лиля и вдруг обмякла и зашептала: – Мне страшно, мне очень страшно, ты же МОГ выстрелить, и он тоже МОГ выстрелить, вы оба могли выстрелить друг в друга и УБИТЬ МЕНЯ...

Лиля плакала, сердилась и опять плакала, тихо всхлипывая, – о себе, о Рара и Илье Марковиче, о Леничке... Его судьба уже почти решилась там, на мостовой, – пуля в лоб на месте, если не попал, и пуля в затылок в подвале Чека, если попал. И никто никогда не вспомнил бы, что он был такой мальчик, красивый, романтичный, влюбленный, любил Россию, ненавидел предательство, что он был...