Так-то вот… А четырнадцать лет я прожил в такой глухомани, какой ты у себя на Полтавщине и не видал. Дремучие чащобы, по-сибирски – тайга. Слышал такое слово?

– В книжках попадалось, – сказал он с некоторым облегчением. – Я же не темный, восьмилетку закончил, в библиотеку был записан, книжки читал, приключения больше…

– Ну вот… – сказал я. – И были у нас разные… старики и старушки, а то и совсем не старые. Многое умели, чему я с детства был иногда и свидетелем. Так что всему поверю, что расскажешь, и уж безусловно в лицо смеяться не буду. Всякое бывает вдали от городов… Ну, облегчи душу, а то ведь лежит у тебя тяжесть на душе, и поделиться не с кем… со мной, разве что.

"

"– Ну коли так, коли разбираетесь и всерьез берете… Дело было так, товарищ майор… Уговаривали мы ее, уговаривали, вполне по-хорошему, и вдруг – трах-бах! Как гром с ясного неба. Смотрю я, вместо нее я сам на тех шпалах сижу, вот только в каком виде! Мертвый сижу, зарезанный, глотка от уха до уха перехвачена, и не только что – кровища вся на гимнастерку и галифе стекла, рожа белая, глаза остекленевшие, давно бы упасть полагалось, а я сижу, свесив руки… Вот тут меня и отшвырнуло, точно как током.

И ребят тоже, как будто и они что-то такое видели. Стало мне крепенько не по себе, я и говорю: уходим подальше от греха. Тут и вы со старшиной подошли… Я видел потом: вы с ней долго и спокойно говорили, явно на вас-то она никакого морока не пускала. Ну а потом вы ее в машину увели… Так оно все и было, чем хотите клянусь…

– А ребята твои что видели?

– А то же самое, только не меня, а каждый сам себя, в точности в таком же виде. Я потом подумал, надо же, и у немцев колдовки есть. А с другой стороны, тут, по ихним меркам, изрядная глухомань, там и сям леса густые, диковатые, не те прилизанные, нумерованные и обихоженные, что мы раньше видели, не похожие.

Диковатее будут. В таких вот местах и могли сохраниться… Рассказать, может, кратенько, товарищ майор, как у нас в деревне было?

– Если кратенько, – подумав, сказал я.

– Колдовок у нас в деревне было аж три, хотя деревня и небольшая, половина хуторами раскидана. Одна совсем молодая, вроде вот этой немки. От нее-то как раз меньше вреда было: гадала да травами лечила, младенцам килу вправляла, кровь останавливала.

Хотя если что не по ней, могла и стегнуть, не так уж душевредно, но чувствительно. Она, Яринка эта, и на вечорницы к нам ходила. Никто ее не гнал – себе дороже, непременно боком выйдет. Да и держалась она как самая обычная дивчина: пела, плясала, с парнями покручивала, иногда до сеновала дело доходило. А вот те две старухи были гораздо злобственнее. Все знали: если какой-то из них поклонится сальцем там, сметаны глечиком, а то и денежкой, просьбу твою выполнит – только всегда плохую какую просьбу.