Но подавляющее большинство прохожих составляли наши военные – и, что скрывать, чертовски приятно было идти рядом с такой девушкой, порой ловя откровенно завистливые взгляды: было мне тогда, не забывайте, от роду всего-то двадцать шесть годочков… В левой руке я нес сложенное пополам личное дело Линды (Радаев отдал-таки, когда мы уходили), которое я твердо намеревался, едва вернемся домой, к чертовой матери спалить в печке вместе со всеми ее немецкими документами. И тогда, Радаев прав, перестанет существовать Линда Белофф, останется только Линда Белова…

Вот именно, Радаев… Чересчур уж щедрые авансы он Линде выдал. Нет, я не сомневался, что все обещания он сдержит, но очень уж щедрые авансы, а он к таким никогда не был склонен. Поневоле думается, что тут есть какая-то потаенная подоплека. Может быть, я и ошибаюсь, но, вполне возможно, у него уже намечено для Линды какое-то конкретное задание, и чертовски важное – очень серьезное, раз он так щедр. Вполне может оказаться, что я угадал. Остается лишь верить, что никакой опасности для нее и в самом деле нет…

…Комдив всегда выполнял свои обещания, шла ли речь о поощрении, или о взыскании. И никогда их выполнение не затягивал. Так что уже через сутки Линда вновь надолго задержалась у зеркала, но на сей раз не вертелась, как это было с формой, а стояла, любуясь новешеньким орденом Славы третьей степени на груди – слева, как полагается.

– У меня прежняя мысль, – сказал я, понаблюдав за ней довольно долго. – Что сказал бы по этому поводу твой отец?

– А он ничего не сказал бы, – безмятежно ответила Линда, прямо-таки лучезарно улыбаясь. – Он бы просто остолбенел и потерял дар речи – дочка не просто в мундире русской гвардии, но и с военным орденом на груди, как вы все говорите, самым почетным солдатским… – Она чуточку посерьезнела. – Кто бы подумал, что мои умения можно поставить на службу войне…

– Мир у нас такой, чтоб его, – подумав, сказал я. – Сдается мне, нет в нем такого, что бы человек не исхитрился поставить на службу войне. Ну, что делать, другого у нас нет и никогда не будет…

Она подошла вплотную, глянула мне в лицо вдруг ставшими печальными глазами:

– Теодор, это, конечно, глупо и нелепо… Но мне пару раз казалось: а вдруг ничего этого нет? Вдруг все это мне снится? А на самом деле я сейчас умираю от голода где-то на обочине? Очень уж все хорошо и спокойно…

– Глупости, – сказал я и поцеловал ее.