Он понимал, что славный князь Михайло, уже успевший побывать в ссылке за попытку убийства малолетнего Иоанна, сын князя Ивана Воротынского, сперва взбунтовавшегося в Литве, а потом пойманного среди заговорщиков супротив великого князя Василия, склоняет его к измене Родине. Может быть, и не России, но уж к измене царю – совершенно точно. Иоанн Васильевич, решительно кроивший Русь по лекалам великой империи, крушивший древние обычаи в угоду интересам государства – такой правитель самодовольным боярам определенно не нравился.

– Вот что я скажу, – проглотив нежную осетрину, сформулировал свою мысль Зверев. – Вольница – это всегда приятно. Вольница казацкая, вольница польская и пиратская, демократия новгородская или эллинская. Но вот только долго все эти вольницы не живут. Обязательно приходит злой и сильный дядька, который ставит свой сапог им на горло. В том же Древнем Риме, который ты помянул, – там все это веселье с дерьмократией и свободой длилось ровно столько времени, пока городу ничто не угрожало. Едва доносился запах войны – римляне запихивали вольницу себе в то место, где ей и положено быть, и спешно избирали диктатора. Посмотри вокруг, Михаил Иванович. С востока на Русь кидается погань басурманская, с юга – погань османская, с запада лезет погань ядовитая, латинянская. Какая тут может быть вольница? России нужен кулак. Не тот, который ее напугает, а тот, в который она сама сможет сжаться. В кулаке же каждый палец свое место имеет, и никакой свободы выбора ему давать нельзя. Тут и смерды, слабые, как мизинец. Тут и князья, что закалкой равны ударным костяшкам. В русском кулаке и купцам, и боярам своя роль отведена. Устроишь вольницу – развалится и кулак.

– Коли ты каленый таран, Андрей Васильевич, то и нечего тебя с мизинцем равнять. А коли каждому свое место есть, то по этому месту не токмо долг, но и почет определяться должен.

Рядом засвистели дудочки, тяжелые переговоры сменились шутками-прибаутками. Рабочие, стрельцы и боярские дети побросали дела и отправились обедать.

– Куда же это они все разом, Иван Григорьевич? – удивился Зверев. – Надо хотя бы стражу оставить, охрану, прикрытие.

– Не беспокойся, княже, все на местах, – кивнул боярин Выродков. – И охрана имеется, и наряд при пушках. Не первый день в осаде сидим.

– Да уж, – согласился Михайло Воротынский. – Тридцать семь дней мы тут. Скоро снег посыплется. А конца не видно. Долго…

– Рази это долго, княже? – хмыкнул боярин Выродков. – Ахейцы, вон, десять лет Трою осаждали – и ничего. Своего добились.

– Типун тебе на язык, Иван Григорьевич, – испугался Зверев. – Я и так домой попадаю только, чтобы на очередные роды Полины моей посмотреть. Пока же в себя придет – так сызнова на службу отзывают.