Пашни, которые возделывал своими руками. И запах хлеба чудился мне. Того, который пекла жена.

Глава 41

Как всякое путешествие, моё тоже подошло к концу. Всё время в поездке я грезил с открытыми глазами о родном доме. Павел на остановках выпускал меня справить нужду, размяться и подкрепиться, а большего мне было и не надо.

С каждым километром я оказывался ближе к дому, с каждым километром в крови бурлило нетерпение.

Павел высадил меня на тихом полустанке недалеко от Томска. Я не рискнул ехать через большой город, опасаясь, что при проверке документов выяснится моя подлинная биография.

Понятно, в этом времени ещё не было вездесущих камер и «большого брата», что следит за каждым человеком денно и нощно, однако предпочёл не лезть зря на рожон.

Весна разлилась по городу солнечным светом и живительным теплом, в моём тулупе было жарко, но другой одежды у меня не было. Я шёл по улочкам, обливаясь потом и утирая капли со лба. Ушанка и рукавицы давно отправились в вещмешок, который изрядно «похудел» за время пути. Консервы были на исходе, а продать золотые монеты я боялся. Чем больше сокращалось расстояние до дома, тем сильней были мои опасения.

Тревога не отпускала меня, и нервы были на пределе.

Шёл я по карте, взятой у Якова Арнольдовича, благополучно удалился от Томска на приличное расстояние и добирался до дома на попутных телегах. Крестьяне редко отказывают путнику в помощи.

Вот уже показались знакомые места, овеянные запахом цветущих лугов. Сердце сбивалось с ритма. Просто не верилось, что мой путь подходит к концу."

"В Кривцово днём идти не решился, увидит кто из соседей и поймёт, что я сбежал.

Спрятавшись в лесочке поблизости, ожидал темноты. Из деревни несло родными запахами: дымка из печек, хлеба, еды, что готовили хозяйки.

Лес скрыл меня небольшими деревцами, что вытянулись по опушке. Ещё голая земля пахла прелой прошлогодней листвой и тем особым смолистым духом, присущим кедровнику.

Солнце не торопилось покидать небосвод и минуты ожидания, казалось, растянулись не просто на часы, на столетия. Меня донимал оживший по весне гнус, но я не обращал внимания, отмахиваясь от назойливых насекомых.

Вечерело, и закатные облака окрасились всполохами алого и золотого, небесная синь поблекла, робко выглянул месяц, ещё почти прозрачный, зажглись первые звёзды, предвещая мне скорую встречу с родными.

Я даже не знал, живы ли они, и волнение к сумеркам достигло своего апогея. Сердце заходилось от бешеной скачки. Облокотился о ствол дерева и прикрыл глаза, восстанавливая дыхание и приводя в порядок мысли и чувства.

На землю тончайшей иссиня-чёрной вуалью опускалась ночь, расцвечивая небо мириадами звёзд. Пора, решил я.