Протеже в этот момент тихо сопела под дверью, ощущая на себе все прелести шпионажа: нервную дрожь в коленях (как бы не застукали), все возрастающее желание чихнуть (словно организм был категорически против эксплуатации его в согнутом положении), рези в глазу от неприятного сквознячка через замочную скважину.

Разговор братьев меж тем подходил к концу.

— Постарайся больше так не влипать, — сделал внушение младшему Зак.

— А я подумал, что тебе понравилось флиртовать с секретаршей, — поддел школяр. — Ты ей такие авансы выдавал, едва ли не в любви признавался."

"— Авансы? Я ничего не обещал. Просто вел себя учтиво. Излишне, не спорю. Но на любовь не было и намека. Я даже своим несостоявшимся невестам ни разу об этой любви не заикался. Ведь говорить о чувствах, которых нет, это все равно, что медленно травить ядом женское сердце.

— Почему? — проявил любопытство младший.

— Потому, что рано или поздно она поймет, что ты ей лгал. И возненавидит. Эта ненависть отравит всю ее кровь, убьет ее.

На столь серьёзное заявление брат лишь хмыкнул и, прищурив глаз, уточнил:

— Что, прямо таки никому ни разу никогда и не сказал? Никогда-никогда?

Зак стушевался. А потом, махнув на непутевого родственничка рукой, усмехнулся и признался.

— Да нет, однажды было дело.

Сказать, что Клим оживился — все равно, что ничего не сказать. Он заискрил не хуже уличного фонаря, в который сдуру шарахнула молния.

— Расскажи…

— Меня там ждут, — напомнил мой куратор.

— Подождет немного, — отмахнулся Клим, и я была в этот момент с ним полностью согласна.

— Хорошо. Если коротко, то это была удивительная… — тут Зак на мгновение замялся, но потом продолжил: — девушка. Светлая, чистая, без манерности и кокетства. Я признался, что она мне нравится. Ведь она всегда меня понимала, отпускала, когда я уходил к другим, и радовалась моему возвращению. Однажды я подарил ей то, о чем она давно мечтала… Такой радости я не видел в глазах больше ни у одной.

— Отпускала? — удивился Клим, а потом задал второй вопрос и буквально всем телом потянулся вперед, ближе к старшему, за ответом: — И что ты ей подарил?

— Тритона. Тритона в коробочке.

Клим опешил, а я прижала ладонь ко рту, чтобы не прыснуть. Вспомнила, как Зак торжественно преподнес мне эту коробочку, перевязанную алой лентой, и сказал, что это то, о чем я так давно мечтала. В шесть лет я и вправду мечтала о тритоне. Он был гораздо лучше простой лягушки: с гребешком, мясистым хвостом и такого симпатичного грязно-фиолетового окраса, да еще в крапинку. Презентованный тритон гордо топорщил гребень и вальяжно перебирал лапами.

За тот подарок я повисла у Зака на шее и сказала, что он самый лучший, и что я его люблю. Даже вроде чмокнула в щеку.