Связанные скользкими веревками, на полу крохотной комнатушки лежали двое мужчин и женщина.

Один из мужчин – тот, что постарше, – не шевелился. Другой был жив, но смотрел затравленно, исподлобья, и странно дергался всем телом, покачивая головой из стороны в сторону.

– Вы откуда? – обратился полковник к женщине.

Похоже, именно ее крики они слышали. И это она стучала по трубе куском арматуры, который судорожно сжимала в руке. Как будто у нее были бы какие-то шансы, окажись здесь их «знакомые».

– Из Пушкино. На подземной парковке жили…

– Что с твоими товарищами?

– Отец… – Она перевела взгляд на того, который лежал неподвижно.

 – Он еще вчера умер. А Лёша. Брат, – она кивнула в сторону того, что дергался. – Он, по-моему, с ума сошел.

Именно так, без лишних эвфемизмов она сказала.

«В наше время мы привыкли называть вещи своими именами».

– Все хорошо. Вы в безопасности. – Бунчук не уточнил, что сами не знают, как отсюда выбраться.

Пленников освободили от веревок и помогли подняться, потом под руки вывели из грязной подсобки. Тело мертвеца оставили, накрыв куском брезента.

Николаю, который помог женщине перешагнуть высокий порожек, показалось, что ее было бы правильнее назвать девушкой.

Он подал ей чистую тряпицу и показал, где в баке убежища оставалась вода, которую они нашли и проверили радиометром совсем недавно. Девушка посмотрела – как ему показалось – с благодарностью, но это могло быть и простое облегчение после пережитого кошмара, когда будешь рад кому угодно.

Если мужчина – Алексей – судя по всему, был его ровесник, то она – Мария, Маша – явно была из родившихся незадолго до Катастрофы. Ей было лет двадцать пять, а может и двадцать.

У нее было круглое лицо с правильными соразмерными чертами, темные волосы, серые живые глаза, в которых прятался страх маленькой мышки. Стандарты красоты в их время предельно упростились, и в них укладывались все женщины, у которых не было лишних органов или конечностей, а кожа не была покрыта жабьими бородавками или еще чем похуже. Поэтому Маша казалась очень милой…

Между тем у него из головы всё не шли те рисунки на стене.

«Неужели они держали в плену еще и детей?» – подумал Малютин, но сразу же отмел эту мысль как бредовую.

И догадался, что на самом деле все гораздо страшнее.

«Они сами могли… Они сами были… до того, как стали… совсем такими».

Тогда все вставало на свои места. Это были рисунки тех, кто по всем признакам должны были быть неразумными животными. Но им хватало ума использовать подручные предметы как таран и чертить на стенах им одним ведомые знаки. Рисунки были сделаны до того, как их разум окончательно погрузился в пучину дикости.

С этими новыми данными ситуация выглядела еще безнадежнее.