«Грипп», — сообразил он и мысленно застонал. Весной не болел и даже не простужался, в начале осени не болел, и именно сейчас…

Надо было померить температуру, но градусника под рукой не оказалось. Умываясь, бреясь и приводя себя в порядок, Опалин старательно отгонял лезшие в голову скверные мысли — а на ум, как назло, приходили только воспоминания о коллегах, которые были известны своей храбростью и не раз уходили от бандитской пули, а потом находили смерть в самой глупой и банальной ситуации. Яшу Шубинского задавил пьяный шофер. Кондратов повесился после того, как от него ушла жена, по общему мнению, и мизинца его не стоившая.

Вася Селиванов, до Опалина живший в его комнате, сгорел от скоротечной чахотки. «И от гриппа вполне можно умереть… Конечно, я не стану доводить до воспаления легких, но — что же теперь, дома отсиживаться, когда меня ждет работа?»

Едва Опалин вошел в свой кабинет, как на столе зазвонил телефон.

— Твердовский. Зайди ко мне.

В трубке слышались посторонние шумы, источник которых Иван определил еще до того, как переступил порог кабинета начальника. Перед столом Николая Леонтьевича сидела шоколадного цвета мохнатая собака, походившая на смесь померанского шпица и медвежонка.

Величиной она была примерно с пол-овчарки. Проводник — немолодой, тощий, как спичка, человек — держался поблизости, и в его глазах, когда он смотрел на собаку, светилась сдержанная гордость.

— Это что? — спросил Опалин.

— Вот, познакомься — твой тезка Иван Васильич Никифоров и его Фрушка, — объяснил Твердовский. — Про нападение на милиционера Чагина слышал? Стоял ночью на посту, подбежал человек, стал кричать, мол, в квартире на Володарского кого-то убивают, Чагин пошел за этим типом — и в подворотне попал в засаду.

Проломили голову, забрали оружие, документы и форму сняли. Собаки пошли по следу и сбились, а Фрушка привела на соседнюю улицу и прямиком на этаж, где засела вся шайка. Взяли с поличным…

Собака, как будто поняв — ее хвалят, замела хвостом по полу.

— А почему Фрушка? — спросил Опалин у тощего.

— Сам не знаю, — признался тот, — само собой вышло…

Собака облизнулась и с любопытством уставилась на Опалина — очевидно, чувствуя, кто в этой комнате далеко не последний человек.

— Умнее любой овчарки, — добавил Твердовский, опережая вопрос о том, почему к делу предполагается привлечь дворняжку.

 — Так что принимай пополнение в опербригаду. Выделяю тебе Никифорова… ну и Фрушку, само собой.

Твердовский потрепал собаку по голове привычным жестом опытного собачника и отпустил Никифорова.

— А овчарку никак? — спросил Опалин, после того как стало понятно, что проводник его не услышит."

"Николай Леонтьевич скривился так, словно у него внезапно заболел зуб.

— ЧП у нас, Ваня. И овчарку пока никак.