- Нет, Крис, после всего, что было между нами, еще больнее сделать ты уже не сможешь, - издевательски произносит он, выдергивая палец из моего рта, а затем, обращаясь к своим приспешникам, громовым голосом отдает команду. – Тащите ее к месту. Живо."

"Руки за моей спиной подталкивают вперед, и у меня не остается никаких других вариантов, кроме как идти. Ноги спотыкаются об лесные коряги, а сердце обезумевшей птицей колотится о ребра.

Мы проходим пару десятков метров, прежде чем я наконец понимаю, как именно он решил мне отомстить. И это гораздо хуже, чем все те варианты, которые я крутила в мыслях.

Нет, они не будут меня насиловать, не привяжут к дереву голой и даже не станут стрелять по мне из рогатки…

Он придумал идеальную месть. Сыграл так грязно, как только мог. Ведь настоящую боль способны причинить только те, кто был нам близок. Те, перед кем мы однажды обнажили душу.

Глава 36

Кристина

Передо мной огромный деревянный ящик, до жути напоминающий предмет, в котором покойников обычно отправляют в последний путь. Видно, что сколочен он наспех и из чего придется, но это не мешает ему выглядеть пугающе реалистичным.

У него даже крышка есть, которая правда пока не закрыта.

Честно говоря, в антураже лесного полумарка этот самодельный гроб смотрится, как кадр из какого-нибудь малобюджетного фильма ужасов – вроде не веришь в происходящее, а все равно дико страшно.

- Что… Что вы собираетесь делать? – хриплю я, хотя ответ и так лежит на поверхности.

Все, что угодно, только не это. Я ведь не выдержу. Просто не смогу. Умру на месте.

Делаю рывок и, подобно пойманному в сеть судаку, начинаю трепыхаться в тисках неприятелей.

Во мне будто открылось второе дыхание: в эту самую секунду я сопротивляюсь так, как никогда не сопротивлялась – извиваюсь, выворачиваю руки, стремясь освободить ноющие запястья от стальной хватки недругов, верещу на весь лес и истерично молю о помощи… Самообладание рассыпается в крошево, внешний пофигизм испаряется – мне нет дела, что эти ублюдки об мне сейчас подумают. Я просто одержима мыслью о спасении.

Но, к сожалению, несмотря на все мои неистовые, полные сокрушительной силы метания, мне так и не удается избавиться от грубых оков человеческих рук – меня по-прежнему сжимают и не дают двинуться с места.

А Шульц… Он просто стоит неподалеку и с совершенно непроницаемым лицом глядит на все это безумие. Бесстрастно, невозмутимо и, я бы даже сказала, равнодушно.

И это его равнодушие раскаленным железом обжигает мое измученное сердце. Неужели в нем не шевельнется жалость? Неужели он не захочет пощадить? Странно, но, невзирая на нашу затяжную конфронтацию, я почему-то до последнего думала, что Андрей не способен на настоящее, большое зло.