Бедная миссис Уинтроп явно не была готова увидеть в этот утренний час обнаженный торс принца во всем его великолепии. Она выронила из рук поднос.

Ла Вей поморщился от лязга и стука.

Они оба молча наблюдали за тем, как кофе безжалостно растекается по ковру, словно кровь на месте убийства.

Филипп вопросительно посмотрел на миссис Уинтроп.

– Ничего страшного, – сказал он. – А где Элайза, черт возьми?

При упоминании этого имени глаза миссис Уитроп тревожно распахнулись.

– Миссис Фонтейн, – произнесла она многозначительно, – вернулась к своим родным в Нортумберленд. Разве она не оставила вам письмо, милорд? – Голос миссис Уинтроп дрогнул.

– Я был в Лондоне. Вернулся только прошлой ночью. Письмо? Какое письмо?

Нет, это точно сон.

– Знаете, миссис Фонтейн и в голову не пришло бы уйти от вас, не сказав вам ни слова, она очень ответственная, очень. Она сказала, что вы должны были ждать этого. О, и вам необходимо знать, что вчера вечером приехала молодая леди, – добавила она.

– Молодая леди? – ошеломленно переспросил Ла Вей. – Рамзи! Джеймс! – взревел он, словно попал в ловушку ночного кошмара.

Слишком много информации обрушилось на него в те пять минут, что прошли после его пробуждения.

Бедняжке миссис Уинтроп сообщили, что принц стал просто шелковым, прекратил кричать и бросаться вещами. И теперь она чувствовала себя преданной, убедившись, что все это ложь.

Его лакеи мгновенно прибежали в комнату. Они оказались на месте и, похоже, были вполне реальными. Рамзи и Джеймс были одеты в ливреи цвета полуночного неба.

Нет, это не сон. Можно не сомневаться – Элайза ушла.

– Молодая леди говорит, что она ваша сестра, – дрожащим голосом промолвила миссис Уинтроп.

– Моя сестра?… Рамзи! Джеймс! Оденьте и побрейте меня!

Миссис Уинтроп, не выносившая крика, выскользнула из спальни принца. Похоже, положение действительно сложное, если даже Вайолет Редмонд казалась ей теперь кротким работодателем.

Не успел Ла Вей войти в кабинет, как туда ворвалось настоящее муслиновое торнадо.

Филипп заворчал, когда она обхватила его торс. Его руки оказались в ловушке ее объятий. Из ее уст лился невнятный поток яростных и встревоженных французских и английских слов вперемежку.

– Боже мой, Мари-Элен, – проворчал Ла Вей сквозь зубы, вырываясь из ее тесных объятий. – Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала?

Отпустив его, Мари-Элен отступила назад.

– Где у тебя болит, братец? Чтобы я не ударила тебя по этому месту, – произнесла она, не отвечая на его вопрос.

– Да почему ты решила, что должна ударить меня?

– Ты не сообщил мне, что был ранен и находился на грани жизни и смерти, Филипп.