Сергей придумал для Михаила Ивановича совсем иную комбинацию, которую собирался разыграть уже после завершения дела, они обговорили все с Дедом, накидали приблизительный план действий, возможные варианты.

Но нежданный ливень нарушил все планы.

Сергей позвонил Антону, они обсудили сложившуюся ситуацию.

Ну что ж, придется соображать и действовать по ходу развития событий.

В их работе и не такое случалось!

Вот черт!

Теперь Вероника оказалась под ударом!

Пока этот Михаил Иванович не знал, где она и связана ли она с ним, Кнуровым, у него сохранялся оперативный простор для действия.

Ладно, прорвемся!

Он набрал домашний номер Ринковых, Антон домой еще не скоро доберется, а предупредить Василия Корнеевича и Наталью надо. Кнуров успокоил дедушку, уверив, что все противопростудные меры приняты, в данный момент его внучка спит и сегодня они не приедут.

Чай он так и не допил, посмотрел в темную жидкость, словно ответы там искал, отодвинул чашку, легко поднялся и направился в спальную."

"Кнуров включил ночник, стоявший на тумбочке, и осторожно, чтоб не разбудить девушку, лег, не раздеваясь, на кровать, повернулся на бок и стал смотреть на нее. Он усмехнулся, подумав, что опять прислушивается, дышит ли она вообще, так тихо она спала.

Ника лежала на боку, лицом к нему, раскрасневшись от конька и жаркого одеяла, которым была укутана до подбородка. Сергей почувствовал легкий вишневый запах и вдруг с какой-то щемящей ясностью понял, осознал до конца реальность про себя, про них двоих и про ту ночь, когда попросил Господа сохранить чью-то жизнь.

Все свои страхи, все отстраненно-поверхностные отношения с женщинами, все застарелые обиды лежали сейчас перед ним бесформенно-пыльной серой кучкой и не имели абсолютно никакого отношения ни к этой девушке, ни к любви, ни к настоящей жизни, ни к нему как к мужчине, как к личности.

Наталья совершенно права – это великое счастье!

Огромное счастье, что он не прожил жизнь рядом с чужим человеком, годами барахтаясь и все глубже и глубже погружаясь в липкую, похожую на остывшую овсяную кашу массу мелких обид, непонимания, пустоты, взаимных претензий, бесконечной полярности несовпадения двух посторонних друг другу людей, живущих почему-то вместе!

Мучился бы, терпел, чувствуя разъедающую, как ржавчина, вину за то, что не любит и не хочет женщину, ждавшую его из грязно-кровавого месива всех войн, которые он прошел. И однажды, устав окончательно, он бы выбрался из этой овсянки и ушел, испытывая еще большую вину, теперь уже за то, что не справился, не сохранил семью, и огромное облегчение оттого, что ушел, подогревающее эту самую вину.