Она старалась находиться рядом с дедушкой, помогая ему готовить и, когда была свободна, приходила помочь с огородом, и как-то все с улыбочкой, глазками посверкивая.

Ника, подозревавшая, что Вера Петровна имеет на дедушку виды, улыбалась – а почему нет? Он еще ого-го! Вон какой сказочный богатырь!

Но дедушка умело уходил от напора веселой домработницы, умудряясь переводить разговоры и намеки в дружески-уважительный тон.

После шумного веселого ужина с детьми, сидевшими на своих стульчиках и громко тарабанившими по ним ложками, Ника решила пройтись по участку.

Во-первых, чтобы скинуть с себя эту бессильную жалость, которая накопилась за целый день по мере поступления информации о монашках, а во-вторых, что-то постоянно не давало ей покоя, какая-то интересная и важная, но до конца не сформировавшаяся мысль.

Поймать ускользающую мысль Веронике так и не удалось, зато она вдруг вспомнила нечто важное, о чем совершенно забыла. Вот напрочь! И от этого она аж подскочила, вызвав негодующий скрип качелей.

– Боже мой, как я могла забыть?!

У Марии Гавриловны сегодня день рождения. Она одна из самых близких подруг Сонечки и бабули с детства. Родной и близкий им человек! Каждый год в этот день они собирались втроем у Марии Гавриловны и устраивали праздник. Гораздо более торжественно и значимо, чем принято отмечать обычные дни рождения, потому что с этой датой у бабушек и Марии Гавриловны было связанно что-то очень важное в их жизни, о чем они никогда не рассказывали.

В тот день, когда Вероника, демонстрируя следившим за ней активную разыскную деятельность, навестила Марию Гавриловну, они долго беседовали, пили чай, и Мария Гавриловна, словно извиняясь, попросила Веронику прийти в гости в день рождения.

– Я никак не могу привыкнуть, что девочек нет, а без них этот день не имеет значения. Ты приди, пожалуйста, Никочка, мы посидим, девочек вспомним, – заглядывала ей в глаза с надеждой старушка.

У Вероники сердце разрывалось от понимания, что вряд ли придет, и она что-то неубедительно мямлила о плохом еще самочувствии и каких-то проблемах, сказала, что постарается, и чувствовала себя распоследней дрянью, обижающей близкого ее любимым бабушкам, да и ей самой человека.

И было отчаянно стыдно врать, но и правду рассказать она не могла. Мария Гавриловна расстроилась сильно, это было заметно, и наверняка обиделась, но виду не подала, заверила с грустью, что все понимает.