Это чувство рождалось где-то на вдохе, делая всё тело лёгким, как во сне, но не страшном, а радостном, том, когда ты подпрыгиваешь и паришь в воздухе. Я не парил, я висел на Стасе и это было лучше всего, что могло происходить.

В ту секунду, когда он смотрел мне в лицо, а я обхватил его ногами, мне показалось, что он сделает мне больно. Он мог бы сделать мне больно, я даже был готов к этому… Но боли не было. Стас смотрел мне в лицо своими странными светло-серыми глазами, и было небольно, было правильно… Я уже ни о чём думать не мог и не хотел.

Потом я лежал и смотрел на него, когда он бродил по моей комнате. Почему-то я был уверен, что Стас в моей комнате будет выглядеть, как первобытный человек или эдакий Конан-варвар. Ничего подобного. Я, оказывается, забыл или проморгал там, в интернате, – у Стаса было очень красивое тело, без одежды он казался намного старше – как будто ему не семнадцать, а уже хорошо за двадцать. Он очень красиво двигался – ни одного лишнего жеста, но без вымороченной манерности Спирита или того же Ясна Пани. Он с интересом разглядывал мой компьютер, книжные полки (мне даже стало немного стыдно за свой бардак), старый шарик с Тауэром. Он не казался мне тут кем-то лишним. Это странное чувство, но мне казалось, что Стас тут был всегда."

"Я продолжал смотреть на него в душе, пытался найти ответ на вопрос – как же мне дальше быть? Но сейчас, сегодня эта высасывающая тоска, мучавшая меня с февраля, злобная мерзкая пиявка, которая присосалась ко мне внутри, где-то в груди, в тот день, когда я узнал о самоубийстве Анниковой, отпала и корчилась в судорогах от весеннего света, от той уверенности, что излучал Стас. И растеклась грязной, быстро исчезающей лужицей, давая мне вновь дышать свободно, улыбаться, надеяться… На что? Ничего же не изменилось, кроме того, что Стас опять рядом и даже думать не хочется, что это ненадолго.

Одежда села на Стаса как влитая. Честно говоря, я побаивался, что он откажется. Кто его знает. Но он оделся и я на секунду дар речи потерял. Есть поговорка: «Одень пенёк – будет как майский денёк». Стас конечно, не пенёк, но сейчас… Сейчас я увидел его как в первый раз. Стас стал выглядеть ещё старше и как будто… собранней? Целеустремлённей? Не знаю, как назвать ощущение, когда смотришь на человека и понимаешь – он готов на всё и пойдёт до конца, добиваясь своей цели. И не побоится ни смерти, ни крови, ни грязи. Я вдруг понял, почему директор и физрук так ненавидели Стаса. Зависть. Страх и зависть. И кому они завидовали, кого боялись? Школьника! Я вдруг понял, что сам завидую.