Я взвизгнула от неожиданности, попыталась оттолкнуть, уперлась в широченные плечи ладонями. Бессмысленно! Все бессмысленно!

Давид другой рукой резко подхватил меня за талию и приподнял над полом, не отрываясь от жаркого исследования моего рта. Я задергалась всем телом, отказываясь слушать радостное гиканье организма, который откровенно наслаждался грубым поцелуем и вообще такой желанной близостью, и здорово мутил по этому поводу бедные поехавшие мозги двойной ударной дозой эндорфинов.

Тапочки мои полетели в разные стороны, а сзади с тихим, но отчетливым стоном прижался Глеб:

— Бляяя… Дава, решили же, сначала поговорим… Ну бляяяя…

И сам, в противовес стону, тут же с готовностью запустил обе своих разбитых ударным спортом лопаты под полы халата, не справившегося со своим функционалом антисекса.

Пальцы его моментально обнаружили все предательство моего тела, потому что залезли в трусы и нашли там потоп.

Он зло укусил меня в шею, прорычав с досадой:

— Дава, она, бля, мокрая! Пиздец, какая! Все это время! Херней страдала! А сама хотела! Ну что за баба?

Давид, оторвавшись наконец от моих истерзанных губ, глянул требовательно в глаза, встряхнул немного:

— Какого хера морозишся? Ведь хочешь?

— Нееет… — ну а что я могла сказать? Надо же было хотя бы попытаться? Хотя бы попробовать? Мозг приказал губам выдать ""нет"", в отчаянной, последней попытке спастись, но тело предательски задрожало, реагируя на черные глаза Давида и жесткие, такие нужные сейчас укусы Глеба, на его пальцы, уже там, уже внутри, которыми он вытворял такое, отчего глаза закатывались, и уже ничего не конролировалось, и забывалось, где я, что я делаю здесь, и насколько это все опасно, и пошло, и глупо, и бесстыдно, и…

И тут Глеб сменил пальцы на член, как-то особенно ловко меня на себя насадив, а я не успела даже понять, когда это произошло, потому что взгляд Давида гипнотизировал, сводил с ума. Глеб выругался тихо, но на редкость грязно, прижал к себе полностью, позволив только руки оставить на плечах Давида, и начал грубо и сильно двигаться, насаживая меня жесткими движениями яростно и болезненно, словно наказывая за непослушание. Он перехватил меня одной рукой за талию, прижимая к себе все сильнее, заставляя опираться, переносить вес на Давида, сунул пальцы другой руки, побывавшей во мне, мне в рот, и я начала сосать их, как безумная, пошлая потаскушка, не отрывая мутного горящего взгляда от лица Давида, наблюдающего за происходящим с бешеной жадностью.

Затем он перевел взгляд на Глеба, и проронил тихо:

— Наказать надо. Что врала нам, что не хочет.

Я уже мало что соображала, а то бы напряглась."

"— Да… — захрипел Глеб, кончая, снимая меня с члена и передвая Давиду.