Да, наверное, могу…точнее, должна бы. Но меня слишком манят его губы. И если я уйду, я никогда не узнаю, какие они на вкус. Соленые или сладкие.

– Пять…четыре…три…беги…

Вскинула руку и провела по его лицу. Мне давно хотелось это сделать. Тронуть его лицо, там, где скула, чуть ниже щеки, касаясь пальцами шеи, провести вниз, чтобы обхватить ладонью сильный затылок.

– Не хочу уходить…хочу вас целовать…

– Два…один…, – смотрит все так же пристально, как будто вцепился в меня взглядом, и я уже не смогу отвести свой взгляд никогда, – целуй».

Раскачиваясь на его постели, я просто задыхаюсь. Мне так плохо, что кажется болит каждая молекула тела. Мне страшно, что не смогу справиться и жить дальше. Как вытерпеть и не сломаться, как остаться собой, как собрать куски гордости.

- Ты убиваешься страшнее чем когда думала, что он мертв.

Лариса Николаевна спустилась в подвал совершенно неслышно или это я настолько была в своих мыслях. Что не слышала ее.

- Он…он просто исчез. Просто ушел. Зная, что это его сын, зная, что я стала за него грудью и…и не давала им войти. Просто уехал и исчез. А мы…мы рисковали, мы лечили его, мы приняли его дочерей. Мы…Боже, какая я дура, тетя Лариса, какая я глупая.

Она привлекла меня к себе, поглаживая по голове, утешая и баюкая.

- Мужчины жестоки, моя девочка. Особенно когда мы их любим. Они словно чувствуют и вынимают нам душу ржавыми щипцами, кромсают ее тупыми ножницами и наслаждаются, когда мы истекаем кровью.

- Он…он же говорил на Льдинку «мой сын». Говорииил… а теперь как? Как? Почти два месяца его нет. Ни словечка, ни весточки. Ничего. Он просто нас бросил.

И впервые за это время зарыдала, прижимаясь к ней, хватаясь за ее хрупкие плечи.

- Сил нет. Больше нет никаких сил, ничего, каждый волосок на моем теле…потускнел, в сердце одна боль и тоска.

- Ну что ты? Что ты, моя девочка. Иди ко мне. Не надо так страдать, убиваться. У тебя сыночек. У тебя счастье. Твоя кровиночка. Никто тебя так любить не будет как он. Самый главный человечек в твоей жизни. Я мечтала о сыне. Ни один мужчина не будет любить тебя сильнее.

- А я… а я так люблю этого…этого бесчувственного Айсберга. Как же я его лю…ненавижу. Почему он так со мной. Он же…он же меня только убивает и убивает. Бесконечно.

Гладит меня по голове, по спине. А я как будто ждала этого толчка, этой ласки и сочувствия и меня трясет от рыданий.

- А ты живи. Всем назло живи. И ему тоже. Не плачь. У меня сердце разрывается.

- У меня тоже.

- Слышишь? Льдинка плачет. Чувствует, что тебе плохо. Я пойду, принесу его. Покормишь. Хорошо? Это твоя жизнь, твоя судьба, твоя жизнь. Помни это. Нет ничего важнее наших детей.

Кивнула, прикладывая руки к груди, налитой молоком. Вспомнила как ОН терзал эту грудь, как целовал, как ласкал, мучил, терзал своим жадным ртом.