Боролся с СССР еще до войны, забрасывался на нашу территорию. Из эмигрантской организации, которую немцы взяли под контроль. Не первый раз Особым отделам такие встречаются. Рацию группа должна была получить на явочной квартире, когда ее бойцы пройдут проверку НКВД. И начать разведывательную работу.

«Радиста» после липового расстрела мы быстро воскресили. Зачитали ему показания подельников. Он сломался и дал согласие на работу.

Третий диверсант — деревенский паренек с каким-то обреченным выражением на лице, долдонил механически:

— А, что наши, что немцы — все одно смертушку принимать.

Голод. Если бы не он, хрен бы я в их разведшколу пошел. Но голод… В общем, наплел я немцам, что у меня семья раскулаченная, и с советской властью свои счеты. Поверили. Форму свою серую собачью выдали. А Бориса Михайловича в лагере расстреляли.

— Кто такой?

— Полковой комиссар наш. Мы с ним из окружения лесами пробирались. Из болота меня вытащил. Как отец мне был. А его этот сдал…

— Кто? — спросил я.

При допросе главная задача — установить как можно больше лиц, сотрудничающих с нацистами.

— Да тоже окруженцем представился.

Такой весь — ну без мыла сами знаете куда влезет. Алексием все назывался. Он его и сдал.

— Приметы?

— Невысокий, худощавый, но подвижный. Лет двадцати пяти. На щеке справа едва видимый шрам. Когда говорит, кажется, что криво усмехается. А еще глаза такие пронзительно зеленые…

— Ну-ка, — меня как током пронзило. — А кто он, откуда?

— Намекал, что в Москве часто бывал. Про кинотеатр «Уран» рассказывал. Вспоминал, какие фильмы там смотрел.

Господи, ну бывают в жизни совпадения. Ведь время от времени вспоминал об этом мерзавце.

Вот он и нарисовался. Или не он?

Тимошенька Курганов, моя педагогическая неудача. Советская педагогика утверждала, что в каждом человеке в основе есть доброе и вечное. Но в нем имелись только лживость и злоба. И он был концентрацией чистого, как философский камень, эгоизма.

Родители его из купеческого сословия переобулись в нэпманы, а потом в завсклады. Я убеждал их воздействовать на сына — парня способного, артистичного, но с изъянами в воспитании, которые без участия родителей исправить невозможно.

Отец его передо мной лебезил — считал как бы представителем власти, и восклицал:

— Что, сынок подрался, нахамил? Ну, будет ему кузькина мать!"

"На следующий день Тимошенька пришел с фингалом и проблеял, что упал.

Вести себя лучше не стал, но сделался гораздо изворотливее. Как я понял, нэпман дал ему отцовский наказ, закрепленный синяком, — не высовывайся, хочешь что-то получить, так делай это тихо.

Потом Тимофей связался с уголовной шушерой. А когда отца взяло ОГПУ за махинации, и он остался с матерью, то окончательно распоясался.