— Он твой.

— Он мне тоже не нужен!

— Тогда продай его.

— Ничего от тебя не хочу! Зачем ты пришел? Для чего все это? — кивнула на выломанную дверь. — Из-за ущемленной гордости?

— Фина-Фина, — покачал он головой. — Ты не равнодушна ко мне. Я к тебе тоже. Так зачем усложнять жизнь?

— Неравнодушен?! И решил, что я сломя голову, соглашусь быть твоей любовницей? Нет! — выпалила гордо.

— Я и не предлагал. Тебя, Фина, в любовницах иметь слишком хлопотно. Можно раньше времени поседеть и зубов лишиться, — в отместку он кивнул на разбитую вазу. — Лишь прошу: не пиши больше такого разврата! — Посмотрел с укором. — Ты же можешь писать замечательные, трогательные сказки.

— Хорошо, — посмотрела на него. — Напишу про бедную гувернантку, которая попала в дом состоятельного вдовца, который влюбил ее себя. Потом сделал предложение…

— Мне нравится!

— А потом… — продолжила, обжигая герцога презрительным взглядом, — окажется, что он жениться не может. Он ее обманул. Она сбегает…

— Еще одна русалочка? Постарше? — склонил голову набок и лукаво улыбнулся Освальд."

"— Нет. В конце они будут вместе, но герой будет безглазым и одноруким… — наблюдая, как у него растерянного вытягивается лицо, как на глазах он теряет веселье, дополнила: — Ах да, еще будет обезображен после пожара!

— Ну, Корфина! — выдохнул он. — И фантазия у тебя! — Очертил себя защитным кругом. — Неужели ты меня так ненавидишь?

— Сдался ты мне!

— Сдался! — ответил он уверено.

— Нет, — покачала головой. — После ругани с выломанной дверью, обличениями вместо нормального разговора, даже уважение теряется. Какая уж тут симпатия? — увы, но горечь скандала испортила все светлое, что было между нами. И не радовало ни признание Освальда в ревности, ни горячий поцелуй, о котором я так мечтала.

Мы стояли в разгромленной комнате и смотрели друг на друга.

— Не нужно было убегать. Хотя, — Освальд вздохнул. — Не сложись, как все вышло, кто знает, кто докопался бы до истины скандального Ветэра?

Понимая теперь, какую глупость совершила, как подставилась, от стыда я покраснела. Как же сложно понять этот чуждый мир!

— И еще. Пиши о чем угодно, хоть о крысах, только не это! — с силой пнул ненавистную ему тетрадь. — Лично буду издавать каждую сказку с картинками за свой счет и по экземпляру дарить королеве.

— Я сама решу, что мне писать! — ответила непреклонно. — И в твоей помощи не нуждаюсь!

— Тогда я, — Освальд поднял с пола многострадальную рукопись, выхватил из рук саквояж с записями и оглядел сурово. — Покажу твои эротические фантазии графине. А ты, между прочим, разобьешь бедной старушке сердце!

— Это шантаж! — возмутилась я и бросила забирать записи, но он поднял руки, и мне только и оставалось прыгать вокруг него.