Настолько сложилась щекотливая, интимная ситуация.

— Чтобы разговаривать, не обязательно распускать руки! Отпустите! — потребовала, удваивая силы.

— Тогда ответьте.

— Донимать!

— Да? А по смыслу больше похоже на «ревновать», — на его лице мелькнула знакомая улыбка.

— Опять вы за …! — не успела ахнуть — он коснулся губами моих губ…

Освальд целовал нежно, мягко, даже трогательно. Прислушиваясь к нахлынувшим ощущениям, я застыла истуканом, позабыв, что наглецу следовало бы влепить пощечину или пнуть по генофонду… Но в его поцелуе нет ни капли грубости, только волшебство, которого прежде никогда со мной не случалось.

Смешно, но мягкие, пахнущие ягодным вином губы Освальда целовали легкими касаниями крыльев бабочки, настойчиво и нежно.

Когда его ладонь огладила мою щеку, коснулась мочки уха и шеи — кровь огненным водопадом хлынула по венам, бросая меня в жар, и я ответила на поцелуй. Рука Освальда заскользила по моей спине, он задышал тяжелее. Реагируя на него неожиданно горячо, я всхлипнула, выплескивая поток нахлынувшей чувственности, и… он отстранился.

— Корфина? — и смотрит, словно… осуждает?

— Не смейте больше ко мне приближаться! — вырвалась из его объятий, схватила лист, уронив на пол еще несколько, и опрометью выбежала из библиотеки.

«Какая же я дура!»

Освальд стучался, однако я не отзывалась. Спряталась в своей комнате и хотела умереть от стыда, точнее, проснуться в своем теле, Лилей, и больше никогда не видеть этого бабника, возомнившего себя роковым соблазнителей юных девиц. Как же стыдно, что поддалась на его уловки!

— Корфина, давайте поговорим! — слышалось за дверью."

"Чтобы не слышать герцога, накрыла голову подушкой и расплакалась.

К счастью врываться в комнату Освальд не стал. Постоял еще немного и ушел.

Какая же я дура! Дала слабину, и теперь он будет постоянно попрекать, что я влюблена в него.

Утром к завтраку не вышла, и служанка принесла завтрак в комнату.

— Его Светлость волнуется о вашем здоровье.

— Пусть, — проворчала я и снова села за историю.

Я должна! Кровь из носу должна написать так, чтобы она понравилась принцу, тогда мои книги раскупят, и я смогу уйти, плюнув на бонусы и обещания хорошей жизни.

К обеду тоже не вышла. Ожидала, что герцог явится для выяснения отношений или оправданий, однако он оставил меня в покое.

Зато раздался тихий стук и жалобный голосок:

— Баронесса! Можно войти?

— Входи, Вейре!

Когда он вошел, я улыбнулась. Кажется, малыш до сих пор считает себя виноватым, и смотрит затравленным зверьком.

— Вам из-за меня нездоровится?

— Ну что ты! Я просто переутомилась, — успокоила ребенка, крепко прижимая к груди.

— Можно, я посижу с вами? Я не буду вам мешать!

— Да, солнышко.

Так мы и сидели до вечера в комнате.