Захар Евграфович с удивлением глянул на городского главу, но ничего не сказал.

Затем слово было предоставлено лейтенанту Коллису. Он поднялся на сцену, одернул полы безукоризненно сидящего на нем пиджака и заговорил — быстро и напористо, словно отдавал команды, и совсем не беспокоился — успевает ли господин Киреев, исполняющий должность переводчика, переводить его речь:

— Уважаемые господа и дамы, члены Белоярского отделения Русского географического общества! Все англичане и американцы хорошо известны по их наклонностям говорить спичи. Морские офицеры, — а я по своей недавней службе принадлежал именно к ним, — напротив, слывут за молчаливых людей, и поэтому мой спич будет коротким. Адмирал Фаррагут [23] однажды выразился, что он не желал бы иметь под своей командой такого офицера, который был бы в состоянии сказать спич. Прошу извинения, если и я останусь верным знамени, воздвигнутому знаменитым командором. Выражаю благодарность всем вам за в высшей степени сердечный прием, оказанный нам в вашем городе. Когда мы окончим свою научную миссию, результаты которой послужат и будущему процветанию Сибири, и когда мы будем возвращаться домой, мы увезем с собой самые теплые и приятные воспоминания о вашем городе, о том замечательном приеме и радушии, которые были оказаны нам городскими властями, Белоярским географическим обществом и вообще сибирским народом. Мы этого никогда не забудем.

Коллис приложил правую руку к сердцу и низко поклонился.

Зал разразился аплодисментами. Все встали. Захар Евграфович, тихонько хлопая в ладоши, наклонился к Буранову и напомнил:

— Вечером жду вас на торжественный ужин, а пока — вынужден покинуть, прошу прощения… Надо еще кое-какие распоряжения сделать.

И он незаметно вышел в боковые двери, продолжая слышать, как за его спиной все не стихали аплодисменты.

Приехав домой, Захар Евграфович первым делом прошел в залу, где уже стояли тщательно сервированные столы, сам все проверил и велел позвать Колю-милого. Тот явился незамедлительно — трезвый, как стеклышко, серьезный и деловитый. На потной голове лежал неизменный платок с четырьмя завязанными на углах узелками, промокший насквозь. Коля-милый, уже встав перед хозяином, вспомнил об этом платке, стащил его с головы и скомкал в ладони.

— Звали, Захар Евграфович?

— Звал. Как ужин? Не опозоримся?

Лицо Коли-милого мгновенно стало постным и глубоко обиженным, на вопрос он ответил не сразу, сначала подумал, наморщив лоб, и лишь после этого с обреченным вздохом сказал:

— Ежели хоть один человечек выразит недовольство, сам к Мишке с Машкой в клетку сяду. Сам себе приговор исполню.

— Ладно, ладно, — засмеялся Захар Евграфович, — в пузырь-то не лезь, я же не обидеть хотел, а спросил для порядка.